Где Тео наконец рассказывает о Баклберри
Как только ветер стих, Тео рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух. Каз дошел до одного из кресел и тяжело опустился в него, откинув голову; он жадно вдыхал кислород, его грудь ходила ходуном от перенапряжения.
Кровь на шее и груди была густой и липкой, как мед; Тео попыталась её вытереть, но каждое движение лишь усиливало ноющую боль в плечах и спине.
— Что я сейчас наделала? — спросила она, заставляя себя подняться. — Каз, что я сейчас сделала? — Она повернулась к нему. — Всё это кажется неправильным. Всё до единого. Я, конечно, не эксперт в том, как ведут себя хорошие люди, но ничто в моих поступках не кажется «хорошим». Я провела вечер, спаивая группу фей до беспамятства. Потом сорвала ожерелье с феи, которая, кажется, вообще не понимала причин. Потом я ударила её. А потом использовала это ожерелье, чтобы проломить голову кому-то другому, пока он пытался меня задушить. И после всего мне пришлось спасать свою шкуру бегством. Какое из этих действий было «добрым делом»?
Каз сидел в кресле и просто наблюдал.
— Скажи хоть что-нибудь! Скажи, что я сделала всё правильно! Скажи, что именно так поступают хорошие люди! Потому что прямо сейчас, Каз, мне паршиво.
Каз поднялся и подошел к ней.
— Тео. — Он вздохнул и обхватил её лицо ладонями. — Ты выполнила второе задание. Ты добыла ожерелье. Ты добилась этого сама. Не позволяй ничему обесценить твой успех.
Она кивнула, и он убрал руки; когда он посмотрел ей прямо в глаза, по её телу разлилось слабое чувство облегчения.
— Но нам всё же стоит тебя отмыть, — заметил он.
Тео поморщилась. Должно быть, она выглядела по-настоящему жутко, раз уж даже Каз предложил ей переодеться.
— Жди здесь. Я мигом, — бросила она.
Она надеялась, что чары, наложенные Сесили на её комнату, всё еще действуют, и мать пребывает в неведении о том, что её дочь на ногах после своей якобы тяжелой болезни. Прокрадываясь по дому, Тео не заметила никаких признаков присутствия матери и смогла добраться до своей комнаты без помех. Но пока она умывалась и надевала чистое платье, все её мысли возвращались к событиям последних двух ночей.
Да, она напоила Эндлин так, что та отключилась. Но она сделала это, чтобы вернуть украденное имущество. А Коэл не только помешал бы ей забрать ожерелье, но и наверняка сдал бы страже, где она оказалась бы во власти фей, которые недолюбливают людей. Вся их «милость» свелась бы к тому, получит она легкую смерть или нет. Так что, разумеется, ей пришлось дать отпор. И Финеас выглядел более чем довольным, когда она доставила ожерелье. Если Сесили рада этому так же сильно, как и он, то, возможно, цель действительно оправдывала средства. Каз, по крайней мере, явно так считал.
По пути назад в музыкальную комнату она замерла на верхней ступеньке лестницы и прислушалась, пытаясь понять, где мать. Тишина подтверждала догадку: скорее всего, та уехала в деревню.
Каз был ровно там, где она его оставила.
— Итак, что теперь? — спросила Тео.
— Ждем. Финеас уже наверняка доставил ожерелье домой. Я побуду здесь с тобой еще немного, чтобы убедиться, что за нами нет хвоста. Не хочу вести тебя туда, пока мы не будем уверены на сто процентов, что никто не связал тебя с Сесили. Она останется на празднике, чтобы проследить за последствиями.
Тео кивнула и плюхнулась в соседнее кресло с грацией брошенной куклы. — Если это было второе задание, я даже представить боюсь, что Сесили припасла для меня на десерт. Наверное, помочь троллю найти любовь, чтобы меня в итоге сбросили с моста, или еще что-нибудь в этом роде — что-то, что звучит безобидно, а на деле оказывается смертельно опасным.
Каз коротко хохотнул.
Тео продолжала: — Во всех сказках о магической ночи Беатрисы не было ни слова о том, что она вся перепачкалась в крови. Если только она не опустила ту часть, где ей пришлось прорываться сквозь череду вооруженных ножами спрайтов, прежде чем сесть в карету.
Он покачал головой с усмешкой.
— А как насчет того, чтобы добыть платье, только отобрав его у огра, который к нему слишком привязался?
— Такого точно не было, — с ухмылкой ответил Каз.
Она улыбнулась и приложила палец к подбородку. — Хм. Дай-ка подумать. Тогда, может, ей сделали прическу только после того, как она принесла Сесили ноготь с левого мизинца замученного, обделенного зарплатой дракона?
Он рассмеялся. — Тебе лучше помалкивать, а то еще подкинешь Сесили новых идей.
Сначала она смеялась вместе с ним, и её недавняя паника начала утихать. Но когда она попыталась придумать еще более нелепые испытания, в голову пришла другая мысль. Улыбка погасла, а настроение покатилось вниз.
— Нет, ведь ей не нужно было ничего делать, чтобы доказать, что она достойна, правда? Её самая страшная травма — это уколотый палец. Только Беатриса могла получить от феи чистую благосклонность. — Тео стиснула зубы и покачала головой. — Что даже ни капли не удивляет. Она всегда так действует. Заставляет всех жалеть бедную невинную Беа, и вот уже все наперегонки бегут исполнять её прихоти без лишних вопросов.
Каз закатил глаза. — Ты только что совершила невероятный подвиг, а всё, о чем ты можешь думать — это что с твоей сводной сестрой обошлись иначе. Я бы сказал, что у тебя на неё зуб, но это скорее целый клык размером с кратер, верно?
Тео фыркнула. — Подобные вещи случались каждый божий день. Все принимали её однобокие истории о несправедливости за чистую монету. Ведь кто усомнится в милой, доброй Беатрисе? На тебя это тоже подействовало. Ты составил мнение обо мне еще до нашей встречи, полагаясь только на слова Беа. Так что отвечу на твой вопрос: да, у меня на неё огромный зуб. Настолько большой, что я удивляюсь, как от меня самой еще хоть что-то осталось.
— Ты действительно её ненавидишь, — произнес он так, словно совершил открытие.
— Она ненавидит меня точно так же, чтобы ты знал.
— У меня не сложилось такого впечатления.
— Ты видел её сколько, пять минут? — Тео обреченно покачала головой. — Ты бы так не говорил, если бы вырос вместе с ней.
Каз вскинул бровь. — Просвети меня.
— Когда я только переехала сюда, мы на самом деле были лучшими подругами. С Фло мы никогда не были близки, но с Беа нас с первого мгновения было водой не разлить. Мы играли вместе целыми днями. Но потом я узнала, какая она на самом деле скользкая, неверная лгунья. Для всех остальных она была идеальным «золотым ребенком», который не способен на дурной поступок. Отец в ней души не чаял, осыпал любовью, лаской, подарками. Она крутила им и всеми в этом поместье как хотела. Все так сочувствовали бедной Беатрисе, потерявшей мать, — будто я тоже не теряла родителя. Я была единственной, кто видел её насквозь. Никто не может быть настолько безупречным.
— Она была ребенком, Тео.
— Я тоже! — Она замолчала, вцепившись в подлокотники. — Хочешь знать, что я чувствовала, когда мы переехали сюда? Восторг. Маленькая восьмилетняя я была просто на седьмом небе от счастья. Я была слишком мала, чтобы помнить любовь собственного отца. А нежность моей матери была ресурсом ограниченным, и её нужно было завоевывать в конкурентной борьбе — и поверь мне, Каз, я редко выходила победителем.
— Когда моя мать обручилась с графом, люди рассказывали мне, каким замечательным отцом он был для своей дочки, и я помню, как думала, что он станет таким и для меня. Что у меня будет отец, который меня полюбит, и сестра, которая не будет видеть во мне соперницу. Как жалко, что это было моим самым заветным желанием. Чтобы кто-то нашел меня достойной любви. Но нет. В его сердце было место только для одной дочери. Фло было всё равно, у неё было внимание матери. Но я пыталась. Я так старалась заслужить его любовь. Доказать, что я достойна того, чтобы меня любили. А он будто никогда меня не видел. Будто меня не существовало.
— И тогда я подумала: если я стану как Беатриса, он заметит меня и полюбит. Я начала играть на арфе, потому что Беа играла на арфе. Я носила то же, что и она. Я даже ела то же, что и она. Это не сработало. Он просто меня игнорировал. Наша гувернантка расплывалась в похвалах, какая Беа очаровательная с этими бантиками в волосах, а потом кривилась, глядя на меня, за то, что я ей подражаю, — будто я была подлой девчонкой, которая пытается переплюнуть бедную сиротку Беатрису. И за всё это время Беа не проронила ни слова, чтобы защитить меня. Никогда не поправляла их, когда я принимала на себя вину и наказание за наши детские шалости. Ей было удобно позволять им верить, что я плохая, а она хорошая. Будто она боялась, что её перестанут любить, если она признает хоть малейшую вину. Она оберегала свой идеальный образ, а я была её щитом. И в один ужасный день мне наконец стало ясно как день: они никогда, ни за что не полюбят меня.
— Что произошло?
Тео вздохнула, раздумывая, стоит ли рассказывать Казу историю, которую она хранила в себе с самого детства. Но последние несколько дней выдались слишком тяжелыми, и теперь у неё наконец был слушатель. Она не собиралась упускать этот шанс.
— На двенадцатилетие Беа отец подарил ей двух белоснежных жеребцов. Беа говорила, что они — потомки боевых коней фэйри. Они были прекрасны. Поистине великолепные создания. Их звали Звездная Грёза и Первый Зимний Заморозок. И если ты думал, что их имена можно сократить до Звездочки или Морозца — забудь. Нет-нет. Только полные имена для драгоценных лошадок Беа. Она вечно звала меня покататься с ней, но по приказу графа мне было запрещено садиться на любого из этих жеребцов. А наездницей я была слишком слабой, чтобы управиться с другими лошадьми из его конюшни, так что обычно она просто каталась одна.
— На моё двенадцатилетие, восемь месяцев спустя, мне подарили пони. Его звали Баклберри, но все звали его просто Бакл. Это было маленькое существо с приземистым туловищем и короткими толстыми ножками. И он был серым. Не серебристым, не в яблоках и не пепельным. Просто серым. Сколько бы его ни чистили, он никогда не блестел. Он был похож на маленькое грозовое облачко. Что ему вполне подходило, потому что характер у него был такой же. В конюшне он всегда смотрелся нелепо. Два ослепительных белых жеребца… и Бакл, ворчливый серый пони.
— У нас с Баклом уж точно не было таких отношений, как у Беа с её конями. Я не гладила его по носу и не подкармливала сахаром. А он не ржал и не бежал мне навстречу, завидев меня на пастбище. Если ты не принес ему дюжину яблок в качестве взятки, он бы и на шаг к тебе не подошел. Он не особо любил верховую езду, но и я тоже, так что всё было честно. У нас с Баклом было своего рода соглашение. Мы просто… мирились с тем, что нам дали.
— И вот однажды Беа захотела устроить общий выезд. Великое приключение по всей территории поместья, с пикником в конце. Это значило, что едем мы все, плюс добрая половина слуг. Моя мать не ездит верхом, так что её освободили; Фло тоже, потому что она ненавидела лошадей и ныла достаточно громко, чтобы Беа сама не захотела её брать. Но раз уж мне купили пони, от меня ждали «благодарности» и участия. Проблема была в том, что Бакл не любил выходить за пределы тренировочного манежа. Думаю, открытое пространство его пугало. Когда я попыталась это объяснить, граф назвал меня эгоисткой за то, что я не хочу ехать с Беа, и меня заставили.
— Бакл был единственным пони. Остальные лошади сорвались с места, и он не мог за ними поспеть. Он скакал изо всех сил, в панике от того, что его бросают, а я могла только вцепиться в него и пытаться направить туда, куда, как мне казалось, ускакали остальные. Никому и в голову не пришло оглянуться и проверить, с ними ли мы.
Она замолчала, судорожно выдохнула и уставилась в темный, нерастопленный камин, лишь бы не смотреть на Каза, пока воспоминания захлестывали её.
— Мы не заметили кроличью нору. Он провалился, а я вылетела из седла и сильно приложилась затылком о камень. Я потеряла сознание, не знаю, на сколько.
— Должно быть, прошло не так много времени. Я очнулась от его криков. Он кричал от боли. У меня так кружилась голова, что я могла только ползти, но всё же добралась до места, где он упал. Его нога была сломана так сильно, что её почти оторвало. Я понимала, что это значит, но всё равно начала звать на помощь. Я надеялась, что, может быть, они смогут его починить.
— Они то ли услышали нас, то ли наконец заметили пропажу и вернулись. Граф спешился, бросил один взгляд на Бакла и вздохнул. Просто вздохнул. Будто травма Бакла была какой-то досадной помехой. Затем он вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. Я сидела рядом с Баклом, совершенно не готовая к тому, что сделает граф. Он даже не сказал мне отойти. Кровь Бакла была повсюду на мне. — Она всё еще чувствовала вкус горячей металлической крови, накрывшей её брызгами, запах пороха, режущий нос, и звон в ушах от выстрела.
— Я ничего не сделала. Перестала кричать. Перестала плакать. Будто он и меня застрелил наповал. Но Беа… она начала завывать. Громче, чем кричал Бакл. Билась в истерике. Граф и слуги бросились утешать и успокаивать её. Граф посадил её к себе на коня и поскакал прямиком к поместью. Слуга увел её лошадь в конюшню, остальные потянулись следом.
— Знаешь, что они сделали со мной? Они меня там оставили. Беа устроила такую сцену, что про меня все забыли. Я не издавала ни звука. Я просто смотрела в мертвые, открытые глаза Бакла и на кровь, вытекающую из его черепа. И на кровь, капающую с моего собственного затылка. Никто, кстати, даже не спросил, в порядке ли я. Может, они не видели кровь из-за моих волос, но никто даже не удосужился просто узнать, как я после такого падения.
— Я пробыла там долго. Очень долго. То ли снова отключилась, то ли уснула. Не знаю. Когда я очнулась, я всё еще была одна в поле. Маленькая девочка рядом со своим мертвым пони, испуганная и совершенно одинокая, не знающая, как вернуться домой. Голова раскалывалась, я не понимала, смогу ли вообще встать. И я ждала рядом с Баклом, пока на него не начали садиться мухи. Тогда я медленно побрела к поместью сама, оставив Бакла там, где он лежал. Солнце садилось, и никто не подумал меня поискать. Позже я узнала, что они просто решили, будто кто-то из группы меня забрал и я всё это время была у себя в комнате. Никто не проверил. Мой пони. Моё падение. Ни один человек не потрудился заглянуть ко мне в комнату, чтобы узнать, как я.
— Я вернулась в поместье вся в крови. Кровь Бакла — спереди, моя собственная — на спине. Она начала подсыхать, и я помню, как она чесалась. Странно, да, что именно это я запомнила о дороге домой? У меня было столько крови под ногтями, потому что я скребла её, пока она сохла.
Тео потерла ногти большими пальцами, вспоминая. Она часами пыталась отмыть руки и ногти, убежденная, что не смыла всё до конца. И только когда из-под её собственных ногтей начала сочиться кровь, она поняла, что терла их так сильно, что наделала новых ран. Пальцы были содраны до мяса, я две недели не могла прикоснуться к арфе — это был самый долгий срок без музыки с начала моих уроков.
— В общем, когда я вошла в дом, Беа как раз спускалась по лестнице. Увидев меня, она подбежала, снова заливаясь слезами. Сначала я подумала, что она за меня волновалась. Я испытала облегчение, понимаешь? Что, может быть, они меня искали и кто-то рад, что я вернулась домой.
— Но пока она обнимала меня и рыдала, она твердила о том, каким «ужасным потрясением» стали для неё события этого дня. Как ей грустно. И я сорвалась. Я оттолкнула её. А потом дала ей пощечину. А потом повалила её и била, и била, пока меня не оттащили. Не знаю даже, кто.
— Я просидела в своей комнате несколько дней. Тогда меня тоже никто не навестил. Меня наказали за то, что я ударила Беа. Но в тот момент мне было уже плевать. Беа каким-то образом умудрилась сделать одно из худших событий в моей жизни событием о ней. Поездка была о ней. Смерть Бакла была о ней. Даже моё горе стало о ней.
— Не знаю, куда они в итоге дели Бакла. Вытащили ли его из того поля или просто оставили гнить. Я никогда не проверяла. Никогда не спрашивала.
— Я никогда не забуду, что она сделала в тот день. Как она себя вела. С ней так было всегда, но тот день… Я всегда буду помнить, к чему приводит её эгоцентризм.
— И с меня хватило. С ней было покончено. Со слугами — покончено. С графом — покончено. Если все хотят меня ненавидеть, пусть ненавидят. Зачем пытаться быть хорошей, если гораздо проще быть той, кем они меня и так считают: «злой сводной сестрой».
— А потом граф умер. И с «идеальной Беа» стали обращаться точно так же, как со мной. Игнорировать, считать неважной. Какое-то время это казалось возмездием за всё, что она мне сделала. Но нет, «идеальная Беатриса» снова заставила всех сочувствовать ей из-за обращения её «злобной сводной семьи». Она получила помощь феи, чтобы убедить всё королевство в том, какая она особенная и безупречная. И вот я здесь, вынуждена рисковать жизнью ради той же самой феи. Беа никогда не приходилось доказывать кому-то, что она достойна помощи. А я всё еще должна пытаться… — голос Тео предательски дрогнул. — Я всё еще так сильно стараюсь доказать, что, может быть, я тоже достойна помощи. Что я того стою.
Она наконец посмотрела на Каза; тот со странным, нечитаемым выражением лица не сводил с неё глаз.
— Ты того стоишь, Тео.
Она фыркнула. — Скажи это своей хозяйке. Может, она освободит меня от сделки. — Но тут ей в голову пришла другая мысль. — Каз, я всё хотела спросить… что бывает, если не выплатить долг по сделке с фэйри?
— Долг по сделке с фэйри выплачивают всегда.
— В смысле?
— Когда ты заключаешь сделку с фэйри, твоя жизнь — это залог. Если ты выплачиваешь долг тем способом, о котором договорились, то всё, дело сделано. Если не можешь или не хочешь — фэйри заберет твою жизнь в качестве оплаты.
Она ахнула, заставив Каза вздрогнуть. — Так вот что он имел в виду под «морокой». Я бы сказала, это нечто покрупнее просто «мороки».
— О чем ты?
— Когда я заключила сделку с Локом на его приеме, он сказал, что научит меня фейским танцам, если я приму комплимент. Мы ударили по рукам, но когда он пытался сказать мне приятное, он обронил, что если я не выполню свою часть сделки, это будет «морокой».
Каз фыркнул. — Что ж, хорошо, что тебе удалось пережить такое страдание — когда тебя называют хорошенькой.
Тео склонила голову набок. — Так, минуточку. От меня ты потребовал выложить всё о моих обидах, а что насчет тебя? У тебя, кажется, ровно та же проблема с Локом. Каково твоё оправдание?
— Ты не знаешь его так, как я.
— Не пойдет. Не после того, как ты сейчас читал мне нотации о Беатрисе. Если есть что-то, что мне стоит знать, — говори.
— Будто ты мне всё равно поверишь.
— Это еще что значит?
Он бросил на неё пренебрежительный взгляд. — Видимо, ему достаточно пару раз назвать тебя «красавицей», и ты уже настолько очарована, что готова идти за него в бой.
— И что в этом плохого?
— То есть тебе действительно только это и нужно? Чтобы тебя назвали красивой? — спросил он с нескрыто презрением.
— Да! Меня в жизни так никто не называл. Прости, что мне хочется чувствовать, будто кому-то приятно на меня смотреть. Нет. Знаешь, я вообще-то не извиняюсь. Ты не имеешь права сидеть здесь угрюмее всех наседок в курятнике только потому, что мне нравится, когда кто-то считает меня привлекательной!
Каз вскочил и принялся мерить комнату шагами. — Да кто угодно может назвать тебя красавицей! Это не делает Локлана каким-то уникальным или особенным.
Тео вскочила вслед за ним. Как он смеет читать ей нотации о ценности комплиментов? Она подлетела к нему, прервав его ходьбу пальцем, решительно ткнутым ему в грудь. — Тебе никогда не понять, каково это. Тебе — с твоими невозможными острыми скулами, челюстью, способной заставить ножи позеленеть от зависти, и этими невыносимыми медово-патоковыми глазами. Дело не в том, что Лок какой-то особенный. Дело в том, что кто-то другой заставил меня почувствовать себя уникальной и особенной. Впервые в жизни.
— Это не то, что делает тебя уникальной или особенной, Тео.
— Поверь мне, я знаю!
— Если всё, что он видит, глядя на тебя, — это насколько ты миловидная, значит, он практически слеп.
Она отпрянула. — Спасибо на добром слове, Каз. Все остальные уже высказались на этот счет предельно ясно. Поздравляю с вступлением в ряды тех, кто не выносит одного моего вида.
Он фыркнул, сдавил переносицу пальцами и снова принялся расхаживать, рискуя протереть ковер до дыр. — Я не это имел в виду.
— Да нет, прозвучало довольно недвусмысленно.
Он покачал головой. — Ты действительно ничего не понимаешь?
— Не понимаю чего?
— О тебе самой!
— Я не совсем понимаю, почему ты сейчас на меня кричишь.
— Ты… Это… — Каз издал стон разочарования. — Да, ты красивая. Но ты гораздо больше, чем просто «красавица». Ты невероятно смелая, Тео. Тебе удалось запугать эльфийского стражника и заставить его подчиняться. За все мои сотни лет я ни разу не видел ничего подобного. И ты так стараешься. Любой другой на твоем месте уже бы сдался. Но только не ты. Тебя пырнули ножом, а ты всё равно нашла в себе силы встать и закончить начатое. Когда меня впервые ранили, я дулся целую неделю.
— А твоя способность сочинять оскорбления буквально из ничего — ей нет равных. Это истинный дар. Даже когда он направлен на меня, я не могу им не восхищаться. Ошарашенные лица, которые ты оставляешь после себя, — это уже легенда.
— Или как насчет того, когда ты позволяешь людям заглянуть за твою огнедышащую натуру? Когда ты открываешься людям хотя бы на малую долю, ты становишься магнитом. Когда ты играла на арфе на приеме у Локлана — фэйри до сих пор об этом судачат. Тебя даже пригласили пить и танцевать с музыкантами-фэйри. К человеку отнеслись как к равной. Такого не бывает. Как ты можешь этого в себе не видеть? Того, насколько ты редкая. Я встречал множество людей, но ни разу не встречал никого, похожего на тебя.
Он запустил руки в волосы, убирая их от лица. — И мне больно от осознания того, как сильно я ошибался на твой счет при нашей встрече. Я бы хотел забрать те слова назад. Но, может, оно и к лучшему, что я не знал тебя тогда. Потому что если бы знал, я бы, наверное, и слова вымолвить не смог.
— Так что если всё, что ты хочешь слышать, — это чье-то мнение о твоей внешности, то ладно. Но просто знай: ты слишком низко себя ценишь.
Тео была бы менее ошарашена, если бы он ударил её по лицу сковородкой.
Он смотрел ей прямо в глаза, ожидая ответа. Но именно искренняя серьезность на его лице заставила её сократить оставшееся между ними расстояние. Как только её тело прижалось к его телу, она притянула его лицо к своему и поцеловала его.
Он не колебался ни секунды, обхватив её руками так, будто она могла исчезнуть, если он не будет держать её крепко. Но она не собиралась никуда уходить. Ей самой требовались все силы, чтобы просто стоять на ногах.
Поцелуй не был игривым или легким. Он был яростным и требовательным. Она не смогла сдержать тихий стон, когда он запустил пальцы в её волосы, чтобы притянуть её еще ближе, поцеловать еще глубже.
Он отстранился и улыбнулся, глядя ей в глаза; его дыхание было неровным.
— Ну, если всё это подытожить, — сказала она с ухмылкой, — ты хочешь сказать, что тоже считаешь меня симпатичной.
— Очень симпатичной, да, — он рассмеялся, и его плечи расслабились от облегчения, прежде чем он снова наклонился, чтобы поцеловать её.
Когда он отпустил её, то продолжал держать её руки в своих. — Тео, после твоего третьего задания — уходи со мной.
— Что ты имеешь в виду? Уйти с тобой куда?
— Куда угодно. Мы можем отправиться куда захотим. Как только твое последнее задание будет выполнено, я ухожу. Пойдем со мной.
Она посмотрела на него, видя ответную искренность и настойчивость. И в этом взгляде она увидела свободу и приключения. Будущее, полное счастья. Того, с кем она хотела быть. Того, кто хотел быть с ней. — Да. Я пойду с тобой.
Он наклонился и прикоснулся своим лбом к её лбу. Она выпустила его руки только для того, чтобы обвить его шею и снова поцеловать.
Но они резко отпрянули друг от друга, услышав отчетливый звук взводимого курка.
Тео обернулась к дверному проему и увидела мать, направлявшую на Каза кремневый пистолет графа.
— Отойди от неё.