Реми
Трудно определить, когда у кошачьих начинается брачный танец. Говорят, зверь понимает всё раньше самого шифтера, и к тому моменту, когда об этом узнаёт стая, карты уже биты.
Неофициальное руководство по поведению кошачьих морфов девяностых годов
У Фэй были способности.
Сколько бы она ни твердила про аномалию или болезнь, я не мог (мы не могли) воспринимать это иначе как… ментальные силы.
Логово гудело от вопросов, точно растревоженный улей. Все взгляды разрывались между Фэй, снова опустившейся на диван, и Фабианом — тот застыл у стены, на которую облокотился, и смотрел на неё с неприкрытым восторгом.
Инайя с закрытыми глазами считала пульс Фэй.
В затылке резко кольнуло — верный признак накатывающей мигрени. То, что Фэй за считаные секунды уложила Фабиана на лопатки, казалось немыслимым, но вполне вязалось с тем, что стряслось на смотровой площадке, и со словами Саммер. Как и история с видениями, начавшимися ещё в восемь лет…
«Привет. Я тебя ждала». Вот что она сказала мне той ночью четырнадцать лет назад. И ведь правда ждала — стояла ровно на том месте, где я перемахнул через ограду в сад.
«Ты мне снился. Снилось, как это будет».
Когда Инайя закончила, я поймал её взгляд. Столько лет бок о бок и то, что она меня вырастила, позволяли ей без слов прочесть вопрос в моих глазах: «Ей нужен отдых?» Фэй наверняка храбрилась из последних сил, чтобы уступить прихоти Фабиана. Ведь ещё совсем недавно она и с кровати-то встать не могла. Целительница едва заметно кивнула.
Я подошёл к дивану, наклонился и подхватил Фэй на руки. Она охнула:
— Что ты делаешь?
— На сегодня хватит. Всё остальное обсудим утром.
— Но…
Майка преградил мне дорогу, демонстративно проигнорировав мой предостерегающий взгляд.
— Предлагаю перевести её в одно из укрытий или в ближайшую сторожку.
— Предложение отклонено.
— Реми…
— Если мы начнём бояться её только потому, что она умеет то, чего не умеем мы, нам останется лишь закупиться футболками и флажками антиморфных организаций. Их ненависть на этом и строится — на слепом ужасе перед нашими отличиями.
Я заставил его замолчать. Майке нечего было возразить. Я понимал, что всем нам, и мне в том числе, требовалось время, чтобы переварить услышанное: существование человека с — судя по всему — психическими способностями и тайный научный заговор против шифтеров, стоящий за исчезновениями наших сородичей. И заправлял всем этим ненавидящий нас магнат, приходившийся отцом этой самой девчонке с экстрасенсорными силами.
Редкостная чертовщина.
Я чувствовал на себе испытующий взгляд Фэй, но тоже не обращал на него внимания, пока не донёс её до своей спальни. Опустив её на пол у изножья кровати, я всмотрелся в неё.
По-настоящему вгляделся — теперь, зная всё, что она скрывала. По крайней мере, я на это надеялся.
— Есть ещё какие-то способности, о которых мне стоит узнать, прежде чем я спущусь драться со своими стражами?
Она поджала губы:
— Не хочу, чтобы ты ссорился с ними из-за меня. Они правы.
— Прав всегда альфа.
Она вскинула бровь:
— Будь это так, тебе не нужен был бы круг вокруг себя.
Она была чертовски красива в этот миг, когда огрызалась в ответ — пусть даже всё её тело дрожало, как лист на ветру. Я не удержался и снова коснулся её: провёл пальцами по щеке, оценивая реакцию. Ресницы Фэй едва дрогнули, но в ней не проскользнуло ни крупицы страха или отвращения. Как и ни разу до этого. Словно на уровне инстинктов она знала: мне можно доверять.
Мой ягуар самодовольно приободрился. Зверю льстило, что она не шарахается от нас, но для меня такое её безоговорочное принятие таило угрозу. Моя собственническая натура была ненасытной. А доминантные инстинкты взвыли во всеуслышание с той самой секунды, как она одной лишь мыслью играючи уложила Фабиана.
Смогла бы она свалить меня? От одной этой мысли внутри всё вспыхивало.
Я очертил большим пальцем её скулу. Фэй выдохнула, приоткрыв губы. Полные, дразнящие… Мне до одури захотелось, чтобы всё вокруг было иначе — плевать как именно, лишь бы она находилась в моих владениях по собственной воле, а не потому, что у неё не осталось иного выхода.
— Спасибо, что ты жив, — прошептала она.
Сердце пропустило удар.
— Уже догадалась?
— Не думаю, что по Орегону бродит так уж много чёрных ягуаров с зелёными глазами. Но как это возможно? Люди отца… они убили тебя. Они стреляли.
— Той ночью погиб не я.
Она стиснула ткань моей футболки в пальцах:
— Что?
Сейчас было не время говорить о матери, да и дело было не только в ней. Фэй была стойкой, но у меня не нашлось душевных сил вывалить на неё правду прямо сейчас.
— Они обознались и застрелили другого морфа. Я ушёл.
— Боже. — Она покачала головой. — Это всё равно чудовищно, но… Я так благодарна, что ты жив. Правда. Ты оказался в опасности из-за меня.
— Я сам перепрыгнул ту стену, — спокойно напомнил я, скользя взглядом по её лицу, впитывая каждую черту и пытаясь сопоставить с размытыми воспоминаниями той ночи. — И я отвечу тем же, знаешь? Спасибо, что жива. Потому что временами мне казалось, будто ты мне просто привиделась.
На её губах промелькнула слабая грустная улыбка:
— Забавно, что мы снова встретились… и что ты оказался тобой, а я — мной.
Да, «забавно» — слишком слабое слово для происходящего. Внутри меня для этого зрело совсем другое определение.
— Как получилось, что ты ягуар? Я думала, в «Чёрном Клыке» одни пумы.
— Так и есть. Исключение случилось два поколения назад, когда мой дед по материнской линии решил покинуть Уилламетт и попутешествовать, прежде чем стать альфой. В Панаме он встретил Элисон Тэтлок, тоже путешествующую шифтершу. Она принадлежала к стае ягуаров с юга континента и к тому же родилась с меланизмом, из-за чего её мех был поразительно чёрным. Они образовали пару, и как подвид Элисон, так и её мутация оказались доминантными признаками: передались моей матери, Тессе, а затем и мне.
— Мутация, — эхом повторила она едва слышным шёпотом.
О чём бы она ни подумала в эту секунду, мне совсем не понравилось, как потускнели её глаза.
— Здесь ты в безопасности, Фэй.
— Да, ты мне это уже говорил.
Я сделал к ней ещё шаг, стирая разделяющее нас расстояние, и осторожно запрокинул её голову назад. Разница в росте позволяла мне смотреть на неё сверху вниз — беззащитная яремная вена прямо передо мной, — но при этом чувствовать себя ничтожно малым, видя собственное отражение в её глазах и в этой рваной черноте левого зрачка. Она казалась мне таинственной звездой посреди прекрасного лица.
Я разглядывал её, пока она смотрела на меня, и не сомневался ни на миг: да, она была красивой и из-за всего пережитого казалась хрупкой, но это не делало её слабой. Под её кожей пульсировала несгибаемая сила, выдававшая человека, которого не так-то просто сломать. Ту, кого били, точно раскалённое железо, и кто выдержал каждый удар без исключения.
Она была исключительной.
Я медленно скользнул второй рукой по её талии и почувствовал, как по её телу пробежала дрожь. Открытая кожа шеи манила меня, словно песнь сирены. Заставляла гадать, окажется ли её вкус настолько же потрясающим, как рисовалось в моих мыслях. Я помнил, какой мягкой она была, когда я мыл её в душе, держал в мокрых руках — податливой и нежной. Временами я умел вести себя по-джентльменски и при ней держал лицо, но этот образ намертво врезался мне в память.
И выкидывать его оттуда я не собирался.
— Я говорю совершенно серьёзно. — Не привлекая внимания, я просунул палец под край её футболки и погладил кожу на бедре. Её дыхание тут же сбилось. — Ты останешься здесь столько, сколько захочешь, и уж как минимум до тех пор, пока всё не уляжется и тебе ничто не будет угрожать. Никто не посмеет спорить с этим решением.
— Мне больше некуда идти, так что спасибо. Но, возможно, мне стоит перебраться в другую спальню.
Я прищурился:
— С чего бы?
— Потому что это твоя.
— И что?
— И мне хотелось бы развеять сомнения твоего круга, а не плодить новые.
— Когда проживёшь здесь подольше, поймёшь: работа моего круга в том и состоит, чтобы сомневаться, требовать, задавать вопросы и переживать. Им просто в радость накручивать себя.
— И всё же…
— Ты останешься здесь. — Я очертил костяшками пальцев линию её челюсти, одновременно запуская ладонь дальше под футболку и едва заметно выпуская когти. Ровно настолько, чтобы ласка отозвалась чуть более резким прикосновением — недвусмысленным заявлением о намерениях, — от которого у неё от неожиданности перехватило дух. — Договорились?
Прежде чем она успела возразить, я наклонился и коснулся её губ мимолётным поцелуем. Едва ощутимое касание, от которого по телу мгновенно хлестнуло пламя, а ягуар внутри взбунтовался. Я отстранился раньше, чем окончательно потерял способность соображать трезво, с её запахом, въевшимся в самую глубину сознания, и её дыханием, смешивающимся с моим.
Для кошачьих такое проявление не значило ровным счётом ничего. Мы привыкли открыто выражать привязанность. Метки обычно ставились куда глубже, яростнее, так, чтобы их невозможно было скрыть. Но я прекрасно понимал, что к подобному она ещё не готова. У людей была куча нелепых церемоний, когда им кто-то нравился, — правил, которых мы, морфы, попросту не понимали.
Она захлопала ресницами в полном замешательстве. Всё произошло слишком быстро, и она даже не успела среагировать. То, как она выглядела в этот момент, чертовски мне нравилось. Я мысленно поклялся себе, что ещё не раз увижу у неё такое выражение лица.
— Будем считать это за «да».
— Ты меня поцеловал?
Вполне вероятно, что это был её первый поцелуй, но я не стал зацикливаться на этой мысли — иначе ягуар принялся бы победно рычать, упиваясь всей той первобытной дрянью, что сидела в моей звериной натуре.
Я широко ухмыльнулся:
— Не принимай близко к сердцу, мы, коты, народ ласковый. Доброй ночи, цветочек.
— Эй, ты меня поцеловал!
Я прикрыл за собой дверь и пошёл по коридору, всё ещё ухмыляясь. Накатывавшую мигрень как рукой сняло.