Фэй
Субъект F-04 демонстрирует не пассивную гормональную нечувствительность, а активное сопротивление: нервная система, по-видимому, нейтрализует или блокирует воздействие гормональных сигналов морфов посредством пока не установленного механизма.
Отчёт наблюдения, пятнадцать лет назад
Субъект F-04 подвергли воздействию трёх самцов-шифтеров нехищных видов в искусственно вызванной брачной фазе, в контролируемой среде. Воздух в камере рециркулировал для поддержания постоянной концентрации летучих соединений. Субъект продемонстрировал невосприимчивость ко всем феромонам.
Отчёт наблюдения, шесть лет назад
На следующий день после всего случившегося я встала совершенно разбитой.
И внутри, и снаружи.
Такое чувство, будто я была куклой, с которой поиграл капризный ребёнок: сжимал, колотил об пол, таскал за волосы, а когда надоело — швырнул куда подальше.
Я опустила ноги на холодный мраморный пол, мечтая поскорее выбраться из кровати. Когда мне было плохо, матрас, простыни и пуховое одеяло всегда казались липкими руками, которые хотели меня схватить и заставить исчезнуть.
На этот раз я дошла до предела. Потеряла сознание. Оказалась совершенно беспомощной. Это было логично.
Видение с Саммер без устали повторялось каждую ночь по кругу, словно отбойный молоток, созданный ради одной-единственной цели. Я просыпалась измождённой после того, как снова переживала кошмар той девушки-шифтера, без аппетита и сил, а чувство вины ложилось на меня тяжёлым, удушающим одеялом.
Я чувствовала запах крови. Ощущала страх, сводивший мышцы живота. И поэтому всё, что мне удавалось съесть, очень скоро возвращалось обратно. Таков был постоянный цикл болезни.
Всё началось ещё с видения зеленоглазого ягуара. После его смерти ни одно моё видение не было ни спокойным, ни управляемым. Они пожирали меня до тех пор, пока увиденное не происходило на самом деле.
Всегда была кровь. Всегда были смерти. И каждая ложилась мне на совесть. Каждая, кроме Саммер. Её ещё можно было спасти. Растущая луна ещё не появилась.
Именно поэтому я совершила полнейшее безумие и отправилась в единственное место, где, как я знала, бывали члены Чёрного Клыка.
Там кто-то должен был её знать.
Кто-то мог её предупредить.
Пошатываясь, я пересекла роскошную спальню и добралась до собственной ванной. На ощупь, щурясь, полезла за лекарствами, которые мне давали якобы для облегчения последствий лабораторных экспериментов.
И да, когда учёные доводили меня до полного изнеможения, они действительно очень помогали.
Но куда полезнее они были для того, чтобы скрывать симптомы, о которых никто не должен был узнать.
Я закинула в рот ондансетрон от тошноты, таблетку кофеина от сонливости и ибупрофен от мигрени. Запила всё глотком воды из-под крана, а потом попыталась замаскировать синяки под глазами и усталость.
Нанесла под глаза ментол, чтобы взгляд стал живее. Этому трюку я научилась в шестнадцать. От бальзама заслезились глаза, и я подняла взгляд на зеркало. И тут вскрикнула и в ужасе отшатнулась.
«Боже мой, нет. Нет, нет, нет…»
Я снова разрушила линзы.
Мои настоящие глаза были на виду, и левый выглядел таким же чудовищным, как всегда.
Почему в этот раз они продержались всего неделю?
Эту версию ведь специально улучшили модифицированным генетическим материалом…
В лаборатории могли спросить, почему я так быстро израсходовала эту партию линз.
И могли сообщить отцу. Хотя о чём я вообще думала? Они непременно сообщат отцу. А он ни в коем случае не должен узнать о видениях.
Проблема заключалась в том, что они становились всё чаще и сильнее. С каждым годом было хуже. Болезнь росла вместе со мной.
Сначала это были всего лишь яркие сны — прилив, медленно и настойчиво разбивавшийся о моё подсознание. Теперь они превратились в разбушевавшийся шторм. В многометровые волны, которые поглощали меня целиком.
Чтобы видения не накрывали в присутствии других людей, мне приходилось прилагать титанические усилия и загонять образы в самые глубокие слои психики.
Я толкала их туда изо всех сил, словно запихивала грязное бельё на дно шкафа, а потом с трудом захлопывала дверцы.
Когда я наконец позволяла им вырваться наружу, отдача была чудовищной.
Но ничего.
Я соглашалась на боль, слабость и ощущение, будто умираю, если всё это происходило наедине.
Иногда я так отчаянно убегала от образов, что вообще ничего не могла разглядеть как следует.
Оставались только эмоции. Ужас. И неизменно безжалостный конец тех безликих жертв. Но видение Саммер… Оно было очень ясным. Я не могла проигнорировать его, как игнорировала остальные.
Поэтому несколько дней назад приняла безумное решение: я должна попытаться это остановить.
Не дать видению сбыться.
Может, именно поэтому я и видела все эти несчастья?
Должна же была существовать какая-то причина.
Наверное, было глупо верить, что происходящее со мной могло иметь хоть какой-то положительный смысл.
Что, если я прислушаюсь к болезни и пойду по оставленным ею следам, она наконец даст мне спокойно жить.
А может, и нет.
Может, мне просто было суждено снова и снова умирать во сне в чужих телах — человеческой кожей и звериным мехом, — и бесконечно страдать.
Была причина или нет, так продолжаться не могло.
Поэтому я так сильно рисковала.
Боже, хорошо хоть таксист выполнил мои инструкции и не повёз меня ни в какую больницу.
Отец узнал бы об этом через считаные минуты.
Глядя на своё отражение, я коснулась грудины.
Болело.
Но я не знала, болело ли из-за меня самой — из-за физического доказательства того, что я ломаюсь, — или из-за чужих чувств, которые накапливались во мне во время видений.
Наверное, разницы не было. Факт оставался фактом: дела мои были паршивы.
Я взяла запасные линзы и вставила их. Снова карие. Как глаза моей матери. Как мои собственные при рождении. Раньше я могла носить их месяцами, прежде чем материал исчезал.
Теперь…
Я отвела взгляд от зеркала. Хотелось хотя бы раз в жизни почувствовать себя хорошо. Хорошо в собственной коже. Хорошо самой с собой.
Хотя бы просто посидеть в тишине, не ощущая, будто тысячи мыслей бомбардируют меня со всех сторон. Неужели я просила так много? Возможно.
Я вернулась в спальню и посмотрела на время. Было около полудня. Отец должен был вернуться на следующий вечер с конференции в Портленде, но это вовсе не означало, что я оставалась одна. Он всегда оставлял…
Дверь с силой задрожала. Кто-то пытался открыть её с другой стороны. Желудок перевернулся. После трёх безуспешных попыток всё стихло.
— Мисс Коваленко… Мне казалось, я достаточно ясно выразился насчёт запирания двери.
Этот голос. Этот проклятый голос заставлял внутренности неметь, а каждый мускул в теле — напрягаться.
Иван Демидов.
Для всех остальных — эффективный и сдержанный секретарь моего отца.
Для меня…
— А я была уверена, что достаточно ясно объяснила: это моё личное пространство.
Я услышала тот презрительный лающий звук, которым он смеялся. Этот смех намертво засел у меня в мозгу.
— Забавно. По очень многим причинам. Так ты мне не откроешь?
Я села на кровати.
— Нет.
Я знала, что через полчаса ему нужно быть в главном офисе.
И ещё знала: он всегда находил время и место, где я не могла его избежать.
— Уверена?
— Да. Если замок оказался недостаточно красноречив.
Наступила пауза.
— Как хочешь. Я запомню.
Он нарочно шагал по ковровому покрытию коридора так громко, чтобы я слышала, как удаляются его шаги.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться и силой вытолкнуть из головы мысли о последствиях этого разговора.
Потом я опустилась на колени возле кровати и стала ощупывать доски пола, пока не нашла коммуникатор.
Даже когда я возвращалась в совершенно разобранном состоянии, всё равно помнила, что устройство нужно спрятать.
Я раскрыла потёртую крышку и с удивлением увидела новое сообщение.
Номер был незнакомым.
Сердце бешено ускорилось.
Дрожащими пальцами я открыла сообщение, хотя перед глазами слегка плыло.
СЕГОДНЯ В 21:00 В HANA ATELIER. ПРИХОДИ ОДНА. БЕЗ ФОКУСОВ И МАСКИРОВКИ.
Номер отправителя был скрыт, но я точно знала, кто это написал.
Чёрный Клык.
И они знали о танцевальной студии.
Кто-то из бара проследил за такси до зала?
Ничего страшного. Я предполагала, что могу показаться им подозрительной. Именно поэтому и взяла такси оттуда, а на обратном пути, когда пришла в себя достаточно, чтобы соображать, приняла меры предосторожности до самого дома.
— Получилось, — прошептала я. — У меня получилось.
Они меня выслушают.
Или убьют.
В любом случае этот груз наконец свалится с моих плеч.
Меня удивило, что даже после ондансетрона всё равно захотелось вырвать.
***
Доктор Доминик Драммонд с облегчением выдохнул, глядя на экран компьютера.
Потом незаметно огляделся, проверяя, что остальные врачи и учёные по-прежнему заняты своими делами в кабинетах и модулях биологической безопасности.
Сорокашестилетнему мужчине, посвятившему больше половины жизни биотехнологиям и сравнительной генетике, совершенно не хотелось привлекать к себе внимание в этом месте.
Если бы мог, он давно бы уволился.
Но это не было вариантом.
Жаль, что на собеседовании с ним не были чуть честнее.
Хотя, конечно, что они должны были сказать?
«Добро пожаловать в Black Edge, экспериментальное сверхсекретное подразделение Vireon Corp. Подпишите здесь, здесь и здесь — и до конца жизни будете связаны с нами юридически и физически. Если у нас возникнет хотя бы малейшее подозрение, что вы собираетесь нас предать, мы перемелем вас в фарш, и всё, что сможет собрать ваша семья, — несколько желеобразных ошмётков».
Когда он только начал работать в этой престижной международной корпорации — молодой выпускник, полный мечтаний и ожиданий, — то чувствовал себя чертовски привилегированным.
Теперь, с женой и тремя детьми, двое из которых учились в университете и требовали серьёзных расходов, он видел мало разницы между собой и заключённым государственной тюрьмы.
Хотя нет. Разница была. Осуждённый хотя бы точно знал, когда закончится его срок. Доминик — нет.
Он обновил данные NeuroTrace, программы, которую сам создал больше десяти лет назад, и вытер пот со лба предплечьем.
F-04 показывала практически то же местоположение, что и три часа назад, с разницей всего в несколько метров.
Когда кто-нибудь проверит временные метки и историю перемещений — а их проверят, в этом он не сомневался, — всё будет выглядеть так, будто субъект весь день никуда не выходил.
Чёрт.
Ему должно было быть глубоко плевать. Никогда не следовало эмоционально вовлекаться. Он учёный, а не психолог. И уж тем более не нянька. Но он был человеком.
И за этими стенами из армированного бетона и свинца видел столько зверств, что в какой-то момент понял: если не сделает хоть что-нибудь, пусть даже ничтожное, больше не сможет смотреть семье в глаза.
Дверь лаборатории раздвинулась, и внутрь вошла невысокая худощавая женщина.
Доминик машинально напрягся.
Доктор Равена Моро стягивала с рук полностью залитые кровью латексные перчатки.
Её белый халат тоже был забрызган красным.
Она с силой швырнула перчатки в контейнер для биологических отходов возле панели связи.
Лицо не выражало ничего.
Но её аура…
Чёрт.
Будто от неё расходились чёрные, маслянистые волны.
Что-то в ней кричало: держись подальше.
— Ещё три недели работы к чёрту, — пробормотала она.
Кожа на щеках была изрыта оспинами, а седые волосы ровно подстрижены до подбородка.
Жилистая женщина с твёрдыми руками и садистским терпением.
Идеальное резюме для этой работы.
Именно поэтому она и стала руководителем всего проекта.
— Умер? — без особого интереса спросил Доминик.
Одновременно он закрыл программу, к которой в лаборатории доступ имел только он.
Но как бы Доминику ни хотелось избежать вражды с такой женщиной, всё должно было оставаться именно так.
Ему нужно было и дальше казаться компетентным и надёжным в глазах мистера Коваленко, убеждая того, что никаких мнений, кроме его собственного, не требуется.
Иначе всё развалится.
Моро избавилась и от халата, после чего подошла к зоне очистки и дезинфекции.
— Сдох как чёртова крыса. Что, если подумать, довольно забавно, — сказала она, хотя в голосе не было ни капли веселья. — Выдры, крысы, морские свинки. Всё одно и то же.
Доминик был с ней не согласен.
Но говорить этого не собирался.
— Я думал, вы дадите ему несколько дней отдохнуть, чтобы избежать коллапса.
— Если не доводить до предела, мы никуда не продвинемся.
Моро взяла полотенце, вытерла руки и повернулась к нему.
Прислонилась к столешнице из нержавеющей стали, и хотя смотрела на Доминика, взгляд оставался немного затуманенным.
Мыслями она всё ещё находилась в смотровой.
Наверняка среди внутренностей, кишок и скальпелей.
— Он пытался регенерировать после многочисленных разрезов и ампутаций, и всё шло неплохо. Уже пережил подавление факторов клеточного роста радиацией. И знаешь, почему этот идиот в итоге решил сдохнуть? Из-за избытка калия.
Её бледные тонкие губы растянулись в слегка безумной улыбке.
— Вот весёлый будет отчёт. Зверь, способный за несколько дней отрастить потерянную конечность, умер потому, что не смог перераспределить минералы.
— Тяжёлая гиперкалиемия, — пробормотал Доминик.
В сознании вспыхнул образ насмерть перепуганного шифтера-выдры, прикованного к каталке, когда его перевозили из камер содержания на минус седьмом уровне в смотровую на минус третьем.
Каштановые волосы.
Молодое лицо, искажённое паникой.
Первые три дня он кричал, умоляя о помощи и пощаде.
На четвёртый просил только одного — убить его.
А с тех пор прошло две с половиной недели.
— Полагаю, произошла остановка сердца из-за аритмии.
Моро неопределённо махнула рукой.
— Главное, он отбросил лапы. А теперь мне нужен новый субъект. И только не какой-нибудь чёртов грызун. У них слишком слабые тела, испытаний не выдерживают.
«Может, выдерживали бы, если бы тебе не нравилось так сильно их резать», — подумал Доминик.
— Что ж, желаю удачи. — Выключив компьютер, он собрал портфель, телефон и куртку. — Рептилии — скользкая добыча.
За все годы его работы здесь им удалось поймать только одного шифтера-змею.
И тот ввёл себе собственный яд, предпочтя умереть прежде, чем его начнут пытать или использовать.
— Я думала не о рептилиях.
Моро сделала паузу.
— И не об амфибиях. И не о травоядных млекопитающих.
Доминик остановился у лифта.
Рот Моро был слегка приоткрыт.
Глаза блестели.
— Это сильно сужает выбор.
— Почему? Зверей там хватает.
По телу Доминика пробежал холодок. Он и сам не понял почему. Он давно знал эту женщину. Она была одним из любимых исполнителей Коваленко. Без совести. Без сожалений. Без каких-либо моральных ограничений.
Но на сегодня Доминик сделал достаточно. Позаботился о том, чтобы F-04 оставалась в установленных пределах и ни одна тревога не сработала. Это уже выходило далеко за рамки его обязанностей. Он не мог переживать ещё и из-за безумных идей коллег.
Тем более что это был первый отпуск к семье, который ему разрешили больше чем за год.
Поэтому, в последний раз взглянув на крошечные пятнышки крови, всё ещё оставшиеся на груди свитера Моро, он вошёл в лифт и нажал кнопку нулевого этажа.