Реми
Финал моего брачного танца? Ну, из-за феромонов и гиперфокуса у меня всё это несколько смазалось в памяти… Точно помню, что мы какое-то время бегали по лесу. Кажется, мы вели себя вполне скромно. Разве нет?
КУИНН САЛЬВАДОР, страж Черных Клыков
Позже я буду вспоминать весь этот день как самый затуманенный и одновременно самый прямолинейный момент за всю свою жизнь. Вот что происходит, когда отдаёшь поводья чистым инстинктам: череда незначительных, смазанных сцен вокруг единственного, что имело значение прямо сейчас. Фэй.
Моя пара.
Которую ранили прямо у меня под носом.
Было совершенно естественно уступить контроль моему ягуару. Он точно знал, что делать. Перед ним стояли кристально ясные шаги: защитить нашу самку, выходить её, обласкать, увести в безопасное, недосягаемое для врагов место и пометить от души — так, чтобы никто больше не посмел даже помыслить отнять её у нас.
С моей точки зрения, план был безупречен.
Едва она осталась наедине со мной — только со мной, — в голове задвигались разрозненные шестерёнки, выстраивая порядок действий. Приоритеты.
Первый был очевиден.
Я натянул первые попавшиеся под руку штаны из кучи чистых вещей в прихожей. Внутри всё клокотало от звериной дикости, но я удерживал в себе крохи человеческого достоинства — исключительно ради неё.
Я снял с неё дождевик и развязал обрывок футболки, стягивавший плечо. Рана выглядела куда лучше, чем в лесу, но один только её вид заставил меня глухо зарычать. Нужно было нанести лекарство. Я не допущу ни единого нового шрама на её безупречной коже; рядом со мной с ней подобного больше никогда не случится.
Я подхватил её на руки.
— Что ты?.. — прерывисто выдохнула она.
Я отнёс её в кабинет Инайи. Моя слюна уже сделала главную работу: промыла, продезинфицировала и запустила ускоренную регенерацию. Но мне жизненно необходимо было убедиться, что она не чувствует ни малейшей боли. Это было абсолютно непреложно.
Это было…
Пальцы Фэй сомкнулись на моих запястьях, когда я вскрывал упаковку стерильных марлевых салфеток.
— Реми. Посмотри на меня.
Я глухо зарычал. Я не мог. Ещё нет.
Какой уважающий себя самец посмеет взглянуть в глаза собственной паре после того, как по его вине в неё всадили пулю? Она заслонила собой меня от врага. Она.
И всё по моей вине. Я назвал Фэй своей парой прямо при Демидове, этот ублюдок со всех ног понёсся докладывать Коваленко, а тот сделал самый очевидный вывод: захватят меня — получат Фэй. Как минимум искалечат её и выбьют почву из-под ног.
Проигнорировав её нетерпеливый вздох, я сосредоточился на антисептике и аккуратно наложил повязку. Разгладил края пластыря с маниакальной дотошностью, проверяя, не осталось ли пузырьков воздуха, а затем окинул её взглядом с головы до пят. Пуля лишь оцарапала её, но она упала на землю. Она промокла под ледяным ливнем.
Заметив грязную лужицу, натёкшую с её обуви, я снова поднял её на руки. На этот раз она не проронила ни звука, даже не дёрнулась. Обвила руками мою шею и безропотно молчала, пока я нёс её в свою спальню, а оттуда — в ванную.
Без лишних вопросов я принялся снимать с неё мокрую одежду. Я не собирался спрашивать разрешения, как в прошлый раз: тот этап наших отношений остался позади. Я физически ощущал её упорный, пристальный взгляд, искавший мои глаза. Верхушки моих ушей вспыхнули жаром.
Когда я попытался завести её в душевую кабину, она упёрлась. Я решил, что она не хочет мыться, отчего ягуар внутри вздыбился от тревоги, но буквально окаменел, когда её тонкие ладони легли на пояс моих штанов.
Я позволил ей расстегнуть пуговицу и опустить ткань по бедрам. Когда мой вставший член вырвался наружу, Фэй замешкалась лишь на одну-единственную долю секунды. А затем сбросила ткань ниже колен. Мимолётные случайные прикосновения нашей обнажённой кожи обжигали, как калёное железо. Они посылали электрические разряды по всему телу.
Я зажмурился, чтобы совладать с собой, и до побелевших костяшек сжал кулаки. Нельзя… Нет.
Я почувствовал пожатие на запястье. Фэй потянула меня за собой под струи воды. Она сама открыла кран, отрегулировала температуру и мягко подталкивала меня в грудь, пока я не оказался прямо под рассекателем. Лишь увидев стекающую с меня мутную бурую жижу, крупинки земли и обломки хвои, я понял, в каком омерзительном виде находился сам.
Тот Реми, который вышел из дома утром, чтобы проверить упавшую секвойю, попытался подать голос. Рассудительные мысли и более мягкие чувства пытались пробиться сквозь дурман брачного угара.
Мой ягуар раздавил их одним ударом когтистой лапы. Нам это было не нужно. Сейчас это не имело никакого веса.
Я протянул руку и притянул Фэй к себе. С её губ сорвался тихий вскрик, когда я впечатал её тело в своё. Когда её грудь сплющилась о мой торс, а неоспоримое доказательство моего желания упёрлось прямо ей в живот.
Я провёл ладонями вверх по её талии. Огладил большими пальцами внешние округлости груди, чувствуя, как её пробивает мелкая дрожь. Мой собственнический инстинкт в эти минуты приобрёл чудовищный масштаб: снаружи мог разразиться настоящий катаклизм, стирающий с лица земли весь Орегон, но мне было бы плевать — лишь бы это не коснулось её.
Фэй вскинула лицо, и я без слов понял, чего она ждёт. Понял, о чём умоляют эти приоткрытые губы. А я…
Очередная судорога скрутила меня изнутри, спазмом сведя желудок. Свирепое вожделение брачного периода было беспощадно, оно требовало от самца одного: немедленно закрепить связь.
Я боролся с этим наваждением из последних сил. Когда самый тяжёлый приступ отступил, я взял мыло и принялся методично намыливать тело Фэй. Участок за участком. Отводя взгляд от её изысканных линий и изо всех сил стараясь не думать о том, насколько идеально она ощущается в моих объятиях. Какой нежной была её кожа, хранившая шрамы выживания, — особенно под лёгким слоем пены. Или о том, каким прерывистым становилось её дыхание.
Я задел костяшками пальцев выступ тазовой кости, пока мои губы невесомо касались её виска. Я боролся с соблазном секунду, две, три… А затем напомнил себе: её нужно отмыть. Это меньшее, что я должен сделать. Заботиться о ней. Дарить ей наслаждение.
Я не был тем самцом, которого она заслуживала: я оказался не способен даже защитить её как подобает, но эту задачу я выполню безупречно — или провалюсь в преисподнюю.
Когда моя ладонь накрыла её лоно, я обнаружил его пылающим и влажным. Фэй била непрерывная дрожь, так что я прижал её спиной к мокрому кафелю и крепко зафиксировал, не переставая ласкать. Вперёд и назад, не пропуская ни единого миллиметра. Я упёрся предплечьем в стену над её головой и спрятал там лицо. Спрятал от неё клыки, фермент, приливавший к дёснам, шипики, набухавшие на языке.
Я сосредоточился исключительно на ней. На её наслаждении. На её покое.
— Реми… — простонала она. Она вцепилась в моё предплечье и попыталась отвести его вниз, желая увидеть моё лицо: — Что?.. Что ты делаешь? Пожалуйста…
Я сглотнул с такой силой, что, казалось, кадык вот-вот треснет напополам. Кисло-сладкая жидкость обожгла горло. Фермент.
Я ускорил движения пальцев, чтобы отвлечь её. Это сработало. Как бы сильно она ни рвалась поговорить со мной, жажда разрядки оказалась сильнее. Её ногти впились мне в грудь, а с губ срывался стон за стоном, разбиваясь о мою кожу. Когда она приподнялась на цыпочки, как в прошлый раз, я понял: она на грани. Я уделил всё внимание клитору — набухшему и мучительно чувствительному — и прикусил собственную губу до крови ровно в тот момент, когда её лоно свело судорогами оргазма. Я вцепился в эту боль, лишь бы заглушить мысли о том, как невероятно ощущались бы эти толчки на моём члене.
Пользуясь её оцепенением, я быстро ополоснул нас обоих, вытащил её из кабины и принялся вытирать. Растирал полотенцем длинные тёмные волосы — методично, глухо игнорируя её взгляды, её вопросы, всё на свете.
Я случайно поймал её взгляд — и мучительный электрический импульс прострелил позвоночник, парализуя руки и ноги. Я так и замер на месте, запутавшись пальцами в мокрой ткани полотенца и её волосах.
— Скажи мне, что с тобой, или я прямо сейчас уйду и оставлю тебя одного.
Мой ягуар взревел раненым зверем в глубине сознания. Уйти? Бросить нас?
Но больнее всего хлестнула скрытая в её голосе безысходность.
Я окинул взглядом её лицо. Её красота ударила под дых, точно тяжёлый сапог. Она ошеломляла. Эти невероятные глаза. Зрачок в форме звезды. Золотистая кожа, очерченные уголки губ, сила, пульсировавшая под кожей песней, которую невозможно было заглушить.
То, что она разглядела в моих глазах, заставило её дрогнуть.
— Реми… — прошептала она с бесконечной нежностью.
Этот шёпот снял оцепенение, и я снова упёрся взглядом в стену. Я туго запахнул на ней махровый халат, снова поднял на руки и отнёс на кровать. Едва оказавшись на матрасе, она тут же отодвинулась к дальней стенке, освобождая мне место рядом.
Я зажмурился до цветных пятен, сжав кулаки на покрывале, и переждал очередной накативший спазм.
— Даже не думай спать на полу или в ванне, — сумел выдавить я осипшим, сорванным голосом.
— Откуда ты знаешь?..
Я натянул на неё одеяло до самого подбородка и вышел из комнаты.
***
Фэй понадобилось ещё три попытки, чтобы уяснить расклад. Всякий раз, когда она пыталась увязаться за мной из спальни, я просто закидывал её себе на плечо и швырял обратно на кровать. На третий раз она, растрёпанная и разъярённая в край, прокричала мне вслед:
— Я знаю, что ты творишь! Ты хоть представляешь, каких титанических усилий мне стоит прямо сейчас не устроить тебе орхиалгию несусветных масштабов?!
С абсолютно непроницаемым лицом я закрыл за собой дверь. Возясь на кухне, я вбил в поисковик планшета слово «орхиалгия». «Боль в одном или обоих яичках, которая может носить приступообразный или постоянный характер и длиться месяцами. Варьируется от лёгкого дискомфорта до острой боли — в виде спазма, судороги или ощущения защемления».
Я утробно замурлыкал, скорее гордый, чем обеспокоенный столь изощрённой угрозой своей пары.
Готовка для неё немного (совсем чуть-чуть) разогнала застилавший рассудок брачный угар. Я методично, пункт за пунктом, вычёркивал задачи из своего мысленного списка. Я выполню каждую безупречно, постепенно закрою все её потребности, а затем отступлю. Я справлюсь. Я смогу обойти все острые углы брачного танца, чтобы ей досталось лишь самое лучшее.
Если кто-то вообще был способен на такую хренову выдержку, то только альфа. Разве нет?
Великим поваром я никогда не был, но Инайя и остальные члены стаи всегда держали холодильник забитым до отказа, так что большую часть еды оставалось просто разогреть. Я вернулся в спальню с увесистым подносом, стоически игнорируя лазерные лучи глухого бешенства, которыми Фэй испепеляла меня взглядом.
Поставив поднос в изножье кровати, я сделал ей знак рукой:
— Иди сюда.
Несколько секунд она не двигалась, словно парализованная.
— Чем дальше, тем хлеще. Ты теперь подзываешь меня как комнатную собачонку?
— Нет, — смущённо пробормотал я. — Нет. Я просто…
— Нам нужно поговорить, Реми.
Я замотал головой. Инстинкт прямо твердил: разговоры — зло. Разговоры сейчас не в приоритете. Начни мы обсуждать произошедшее, она быстро поймёт, как сильно я облажался, и сбежит.
— Пожалуйста… Позволь мне накормить тебя. — Я опустился на колени у кровати и услышал, как у неё перехватило дыхание. — Пожалуйста, Фэй. Позволь мне…
Слова давались с мучительным трудом.
К счастью, её босые ступни мягко коснулись пола и приблизились ко мне.
— Просто знай: ты раздуваешь всё до абсурда.
Я торопливо закивал и принялся собирать для неё тарелку: запечённые овощи, ломтики мясной вырезки, нарезанный кубиками белый сыр, дольки авокадо и консервированный ананас. Я опустил тарелку ей на колени и нетерпеливо замер, ожидая, когда она возьмёт её руками. Так и не дождавшись, я чуть сильнее прижал край тарелки к её животу.
— Ох… ого, — выдохнула она едва слышно.
Я не сразу понял, в чём дело, пока не опустил глаза и не обнаружил собственные когтистые лапы, впившиеся в ковёр, и очередные разорванные в клочья штаны. Я частично перекинулся совершенно неосознанно. Такого позора со мной не случалось с самого детства. Нас с малолетства учили строго разграничивать позывы зверя и потребности человеческой сути, отделять его мысли и эмоции от разума.
Видимо, в брачном танце всё сливалось в единое целое.
Я снова вернул человеческий облик и спешно накинул на бёдра плед, чтобы продолжить заботиться о Фэй. Налил сок и поднёс стакан прямо к её губам.
— Я не уверена, что… — Я пресёк её возражения, заставив сделать глоток.
Я проследил, чтобы она съела почти всё до крошки, прежде чем наполнить тарелку заново.
— А вот и нет. Я столько не ем, и ты прекрасно это знаешь. — Она перегнулась через поднос: — Теперь твоя очередь.
Я замер в благоговейном ожидании, наблюдая, как её тонкие пальцы порхают над едой, наваливая на мою тарелку вдвое больше, чем лежало у неё. Она даже не подозревала, какую великую честь мне оказывает. Во время танца любой ответный жест самки по отношению к самцу расценивался как бесценный дар, шаг навстречу. Тончайшая форма принятия его ухаживаний. Разделить с ним пищу? Это был знак колоссального доверия и уважения.
Знай она истинный смысл своего поступка, вряд ли стала бы это делать, но я с жадностью уничтожил всё, что она для меня отобрала. Вычистил тарелку подчистую, а затем вылизал её до блеска.
Всё так же избегая смотреть ей в глаза, я принялся убирать посуду.
— Вот теперь мы можем поговорить. Девчонки меня кое о чём предупредили, но мне нужно, чтобы ты остыл и включил голову. То, что сегодня произошло, не имеет к тебе никакого отношения. Ну, то есть имеет, но не в дурном ключе. Хорошая новость в том, что мне впервые удалось намеренно вызвать новое видение, и поэтому… — Я встал на ноги, и плед соскользнул на пол, выставив напоказ всю мою нижнюю половину. — Ой. Слушай, как отвлекающий манёвр — твёрдая десятка, но я всё ещё намерена обсудить то, что… Реми!
Я вышел из спальни и плотно прикрыл за собой дверь.
***
Следующие три дня я держал оборону. Я совсем не спал, дежуря у её дверей, и едва прикасался к еде — за исключением тех порций, что она накладывала мне сама. Я наивно полагал, будто забота о её сытости и безопасности успокоит ягуара, но жестоко просчитался. Шерсть на загривке стояла дыбом, а хвост держался пистолетом.
Оба хвоста. Круглые проклятые сутки. Поэтому, дабы избавить себя от позора, большую часть времени я проводил в шкуре зверя. Я перекидывался обратно лишь затем, чтобы помочь ей помыться, осмотреть рану (благодаря моей слюне та почти затянулась) и принести свежую еду.
Я прекрасно понимал: Фэй терпела это только потому, что отчаянно пыталась разобраться, что со мной творится; упрямства в ней было едва ли не больше, чем во мне самом. Игнорировать её попытки заговорить со мной или хотя бы коснуться пальцами было чистейшей пыткой, но я её заслужил. Это я завёл её в эту ловушку. Чем дольше я размышлял об этом, тем очевиднее всё становилось: её самое первое видение было обо мне, и из-за этого она угодила в ад лаборатории, где над ней ставили чудовищные опыты; её последнее видение тоже было обо мне, и ради моего спасения она подставилась под пулю; она спасла моих детёнышей, а я намертво привязался к ней, взвалив на её плечи истинную связь шифтеров; вместо того чтобы дать ей шанс на спокойную свободную жизнь, я сманипулировал ею, оставив при Черных Клыках…
Сплошной эгоизм. Я прикрывался заботой, пытался убедить самого себя, будто действую ради её блага, но это была ложь. В глубине души я лишь потакал собственным желаниям и животной потребности держать её возле себя.
Я сидел на полу в коридоре, привалившись спиной к косяку двери её спальни, сгорая от глухой ярости на самого себя за всё разом. Меня бесило и то, что я делал, и то, чего делать не смел. Проклятье, кашляни кто-нибудь сейчас поблизости — я бы, не задумываясь, раскроил ему морду когтями. Я сам себя терпеть не мог.
Три сухих, отчётливых удара заставили меня вскинуться струной.
Кто-то колотил в парадную дверь среди глухой ночи.
Я фыркнул. Стая. И так слишком долго тянули. Однако порыв брачного танца никуда не делся. Он затягивался сильнее, чем я рассчитывал, — должно быть, именно из-за того, что я так остервенело себя ломал.
Я принял человеческий облик и негромко постучал в дверь спальни:
— Сиди там, — бросил я сиплым голосом. И, не желая, чтобы она снова сорвалась на крик, как тем утром по пути в душ, добавил тихим шёпотом: — Пожалуйста.
Я вихрем слетел по лестнице, заранее готовый послать ко всем чертям любого несчастного, которому выпала незавидная доля явиться гонцом.
Рывком распахнул тяжёлую дверь и…
Онемел.
Фэй стояла на крыльце, одарив меня сухой, язвительной улыбкой. Единственным источником света был фонарь над её головой.
— Как видишь, ты оставляешь меня одну на столь долгое время, что я к этому часу могла бы уже лететь на самолёте в Лас-Вегас, а ты бы даже ухом не повёл. — Она протиснулась мимо меня в дом, впустив следом за собой волну ночного холода. Встала посреди холла, уперев руки в бока: — Мы поговорим. И на сей раз это не просьба.
Я воззрился на тёмный двор, приоткрыв рот от изумления. До меня доносились запахи десятков сородичей, патрулировавших периметр, включая бойцов моего ближнего круга. Неужели они не заметили, как Фэй сбежала через?..
Секунду.
— Как ты выбралась наружу? — прорычал я.
— Ого, неужели это звук твоего голоса? Я уже почти забыла, как он звучит.
— Ты вылезла в окно?!
Моя спальня находилась на уровне третьего этажа — добрых десять метров над землёй.
— Там очень удобные выступы на фасаде, и я напомню: я куда более гибкая, чем кажется на первый взгляд. Особенно когда у меня есть железобетонная мотивация. А прямо сейчас ты разозлил меня так сильно, что я способна крутить цирковые кульбиты.
Она буравила меня яростным взглядом, пока я с запозданием не вспомнил о собственном зароке не смотреть ей в глаза. Стоило мне опустить взгляд в пол, как она издала нечленораздельный вопль и молниеносно метнулась в сторону. В следующий миг прямо в мою голову полетела керамическая ваза.
Я успел пригнуться: ваза с грохотом впечаталась в дубовую дверь, разлетевшись на сотни осколков. Я уставился на черепки, не веря собственным глазам:
— Ты что, только что?..
— Попробуй ещё раз проигнорировать меня — и я не промахнусь. Мне всего-то нужно сковать твои мышцы.
Внутри меня ягуар вовсю хлестал хвостом по бокам — игривый, абсолютно счастливый.
Я попытался осадить зверя. Для него это было благом. Частью брачных игр. Крупные кошачьи после заигрываний с самками вечно ходили в шрамах и синяках, потому что самки не знали жалости и обязаны были проверить самца на прочность.
Фэй об этом не знала, но…
Я поднял глаза. Я до безумия истосковался по её невероятному двухцветному взгляду — пусть сейчас он и был частью свирепой гримасы праведного гнева. И дело было дрянь: никогда ещё она не казалась мне настолько желанной, как в эту секунду — с маленьким деревянным подносом наперевес, готовым отправиться вслед за вазой.
— Как я и пыталась донести до тебя три дня назад, я прекрасно знаю, что ты делаешь. И я понимаю, что львиная доля твоей сути сейчас не способна совладать с собой, но ты ведёшь себя как круглый идиот. Чего ты от меня ждёшь? Что я до скончания веков буду смирно сидеть взаперти, позволяя нянчиться со мной как с хрустальной куклой только потому, что тебя жрёт чувство вины?
Я с трудом подавил позыв перекинуться в зверя. Именно так я спасался от её неудобных расспросов все эти дни.
— Это не до скончания веков.
— Да неужели? И откуда мне об этом знать? Ты хоть представляешь, какой вечностью показались мне эти три дня? — Её ладонь, сжимавшая поднос, предательски дрогнула: — Я готова уважать твои традиции и физиологию, но я никогда не позволю обращаться со мной так, будто я сделана из стекла. Ты сам однажды сказал мне, что меня невозможно сломать.
Эти слова… полоснули меня по живому. Я зажмурился до боли:
— Я не хотел, клянусь тебе.
— А чего ты хотел? Сделать вид, будто никакого брачного танца нет? Переждать время в надежде, что желание поставить метку рассосётся само собой?
Проклятье, я никак не ожидал, что она вскроет карты с такой беспощадной точностью. С её губ это прозвучало верхом тупости, хотя мне самому казалось чертовски продуманным планом.
Она заслуживала только правды. Отрицать происходящее на этом этапе было глупо — поезд ушёл слишком далеко.
— Да.
Фэй вскинула подбородок, в её глазах блеснули слёзы:
— Почему? Ты не хочешь связать себя со мной?
— Я? Не хочу?.. — У меня вырвался сухой, горький смешок: — Ты надо мной издеваешься?
— Прости, но твоё поведение в последние дни как-то не располагало к другим выводам.
Я сжал руки в кулаки и почувствовал, как острые когти, выпустившиеся сами собой, пропороли ладони.
— Я делал это ради твоего блага.
Она угрожающе качнула подносом:
— Ты сейчас сожрёшь эту деревяшку, Реми Каллахан.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь…
— Я считаю до трёх, и ты выкладываешь начистоту всё, что с тобой творится. Иначе удачи в поисках меня где-нибудь на просторах Невады. Раз…
— Ты невыносимо упряма, — прорычал я. — Я говорю чистую правду.
— Два…
— Ты должна верить: всё, что я делаю, я делаю ради…
— Тр…
— Ты не заслуживаешь проходить через всё это дерьмо! — сорвался я на крик. — Это мои потребности, не твои!
Медленно, дюйм за дюймом, она опустила поднос:
— Продолжай.
— Это не просто похоть. Я не могу просто завалить тебя на кровать, заклеймить своей и жить дальше как ни в чём не бывало. И поверь мне, Фэй, больше всего на свете мне хотелось бы не торопить события. Чтобы у нас в запасе было всё время мира. Чтобы мы могли идти шаг за шагом. Но я… — Я опустил взгляд на собственные руки, на длинные хищные когти.
Фэй посмотрела на меня так, будто услышала невысказанное, будто заглянула прямо в душу.
«Вот он я. Со всеми этими острыми углами, дикими повадками и звериными требованиями».
И то, как она улыбнулась в ответ…
Она шагнула ко мне, перехватила мои напряжённые ладони и прижала их к своим щекам. Как я ни пытался отстраниться, в итоге всё равно сдался. Она доверчиво прижалась лицом к моим пальцам, слепо веря, что я не оцарапаю её даже случайно.
— Ты никогда не относился ко мне так, будто я не способна решать за себя, — несмотря на всё твоё вечное рычание и врождённую замашку опекать всё живое. Не начинай сейчас.
— Но ты можешь не осознавать всей сути. Того, что это значит на самом деле…
— …необратима. Да, я знаю. И я прекрасно понимаю, что за этими стенами есть огромный мир. Другие люди, места, впечатления. Другие возможности, планы, отношения, стаи. — Она перечисляла всё это с поразительным спокойствием, будто давно всё взвесила. Чёрт подери, каждая из этих мыслей уже терзала мне душу, именно в них крылся корень всей моей неуверенности. — Возможно, ты думаешь, будто прошлая жизнь мешает мне видеть картину целиком. Будто я просто перебралась из одной клетки в другую, а потому способна наломать дров. Что из-за того, что в детстве я не видела ни любви, ни понимания, ни элементарного человеческого достоинства, жизнь среди вас вскружила мне голову, и теперь я страдаю чем-то вроде стокгольмского синдрома — просто потому, что вы первые, кто отнёсся ко мне по-человечески. Может, ты даже согласен с моим отцом и считаешь, что раз у меня не было возможности познать жизнь, я сама себя толком не знаю и не способна отличить благодарность от желания. Страх одиночества — от настоящей любви. Инстинкты выживания — от истинной душевной близости.
Я не проронил ни звука. Я физически не мог говорить. Фэй скользнула подушечкой большого пальца по острию одного из моих когтей и надавила — ровно настолько, чтобы проколоть кожу. На пальце выступила алая капля крови, похожая на рубиновую жемчужину.
Моё грёбаное дыхание перехватило.
— Черные Клыки стали моим спасением, это правда. Но я не круглая дура. Пожалуй, границы дозволенного — единственное, что я всегда кристально ясно осознавала все эти годы. Что правильно, а что нет. Чего я хочу, а чего не потерплю. — Она посмотрела мне прямо в глаза — с такой обжигающей силой, словно выворачивала душу наизнанку, прежде чем произнести: — И я хочу тебя, Реми Каллахан.
Сколько бы раз я ни предавался фантазиям об этом моменте — в тишине своей спальни, где никто не мог меня осудить, — всё никогда не выглядело так. Да, в моих мыслях это были самые порочные, бесстыдные сцены, в финале которых мы оба без сил валились куда попало, взмокшие и опустошённые. Но даже в самых смелых мечтах я не мог вообразить, что Фэй будет стоять передо мной и заявлять со всей прямотой: она выбирает меня.
Она — меня. Она, в чьей человеческой биологии не было заложено этого первобытного зова.
Если отбросить всё, что стряслось за последнее время, моё собственное эго всегда было надломано. Я вряд ли когда-нибудь до конца прощу себе то, что стал виновником гибели матери, а следом — и потери рассудка отцом; или тот смутный период разброда в рядах Черных Клыков, когда всей стае пришлось нянчиться со мной. Я всегда чувствовал себя недостойным, во мне всегда жила въевшаяся потребность искупать вину.
Поэтому было вполне естественно, что под верхними слоями показной спеси, альфа-инстинктов и слепого обожания своей пары глухо тлела неуверенность.
Заслужил ли я её?
Заслужил ли я такой щедрый дар от духов предков?
Неужели я сам?..
В этот миг Фэй сделала шаг назад, разрывая контакт. Мои руки бессильно опустились, храня лишь призрак её тепла на онемевших пальцах.
— А может, ты и прав, и мне действительно стоит уйти, когда всё это закончится. Уехать подальше, знакомиться с другими, путешествовать, поступить в какой-нибудь далёкий университет, вернуть себе весь тот опыт, который у меня украли. — Она выдержала паузу и медленно слизала языком каплю крови с кончика пальца. Этот тихий влажный звук отдался болезненным, тянущим спазмом в паху. — Быть с другими мужчинами.
Тяжёлая, вязкая тишина затопила комнату. Всё вокруг замерло. На мгновение показалось, будто весь мир задержал дыхание в ожидании моей реакции.
«Мне не могло это послышаться».
Яростный рык зверя выжег во мне всё дотла, похоронив под собой даже проклятую неуверенность.
Я склонил голову набок так низко, что едва не коснулся ухом плеча:
— Повтори.
— Ну, сама понимаешь — чтобы снять с тебя тяжкое бремя моей невинности. — Она небрежно махнула рукой в воздухе: — Это ведь сплошная морока, я всё понимаю. Кому охота взваливать на себя такую ответственность?
Я помолчал несколько бесконечно долгих секунд. Когда я заговорил, голос упал на октаву вниз, превратившись в чистейший утробный рык:
— Я тоже прекрасно понимаю, что ты делаешь.
— Да что ты?
— И у тебя получилось. — Я шагнул к ней. Фэй отступила на шаг назад. Её грудь судорожно вздымалась, а вокруг уже струился безошибочно узнаваемый аромат её собственного желания. Славно… похоже, та часть её естества, о которой она сама едва догадывалась, наконец проснулась. Женские инстинкты наверняка вопили ей во всё горло: беги. По тому, как воздух вокруг неё едва заметно завибрировал, я понял — на пороге стоял гиперфокус. — Я давал тебе шанс уйти. Второго не будет, цветочек. — Медленная, абсолютно звериная усмешка тронула мои губы. Жёсткая лоснящаяся чёрная шерсть уже пробивалась на шее и плечах: — У тебя десять минут форы.
Фэй не стала тратить время на глупые вопросы. Она была далеко не дурой. Обогнув меня по широкой дуге, она распахнула входную дверь и бросилась бежать в темноту.