Кириан
Демон, этот монстр, не атакует меня, и я вскоре понимаю, почему.
Одетт… Одетт… она…
Уже на земле, я успеваю повернуться и вижу, как она отрывает меч от своей груди и вновь взмахивает им в воздухе. Клянусь, что он излучает особое сияние, алый всполох, который описывает дугу в воздухе перед тем, как перерезать монстру горло.
Из ран вырывается густая жидкость. Это не кровь, не та красная жидкость, что я всегда считал знаком ранений. Эта кровь гораздо более вязкая, и её запах, отвратительный и насыщенный, доходит до меня, едва ли не заставляя задохнуться.
Одетт делает шаг назад, и вдруг та жидкость, что покрывает её, вспыхивает.
Она горит.
Над горой раздаётся звериный вопль, и она падает на землю, охваченная пламенем. Крик, замолкает почти сразу, когда тело теряет свою форму и валится на бок, начав медленно превращаться в угли.
Я смотрю на Одетт в полном недоумении, но на её лице не нахожу ничего, кроме растерянности, которая вскоре сменяется на более жестокий взгляд, решительный и даже беспощадный. Она смотрит на другого демона.
— Отпусти нас, и я пощажу тебя, — говорит она тем же прекрасным голосом, который несёт в себе одновременно и сладость, и остроту, — или сразись со мной и сгоришь, как он.
Тварь выпускает предупреждающее рычание. Она смотрит на того, кто всё ещё горит без объяснимой причины на земле.
— Ты нас обманула, — шипит тварь, — значит, у тебя есть его сила.
Одетт крепче сжимает оружие. Я понимаю, что она готовится к следующему удару, и спрашиваю себя, сможет ли она повторить свой подвиг, пока я пытаюсь встать. В этот момент тварь поворачивается и… убегает.
Одетт тяжело вздыхает, её белые костяшки рук сжаты вокруг рукояти меча, её тёмная одежда в пятнах крови и земли. Зелёные глаза теряются в лесной тени, насторожённо следя за любой угрозой. Её щеки обагрены напряжением.
Она прекрасна и совершенно дика.
Она — победоносная воительница… нет, она — королева, способная склонить на колени целые армии.
Она оборачивается, и тогда эта воительница, эта королева, произносит моё имя.
— Кириан, — шепчет она едва слышно, — Кириан, нам нужно уходить.
Я на мгновение задерживаю дыхание, выходя из транса, но подчиняюсь. Я встаю, глотая боль в уставших от борьбы мышцах, от новых ран и ударов, от пульсирующей боли в висках, и мы начинаем спускаться.
Мы больше не разговариваем, пока не видим на горизонте очищенную тропу и не выходим за пределы Проклятой.
***
Нам предстоит пройти ещё немного, чтобы добраться до пещеры, через которую мы вышли раньше, и я уже не нахожу ни следов Эренсуге, ни тел. Это заставляет меня задуматься: есть только два возможных объяснения — их похоронили или чудовище их поглотило.
Одетт находит могилы в лесу.
Семь. Семь погибших. А мы потеряли ещё троих на горе.
Записка Нириды, кусок бумаги, проткнутый кинжалом и привязанный к коре дерева, лишь гласит:
«Ты знаешь, где нас найти. Мы должны уйти, чтобы позаботиться о раненых. Не задерживайся».
Нирида доверяет мне, как и я ей. Она знает, что я жив. Она знает, что и Одетт жива. Но когда я смотрю на неё, не могу не думать, как близки мы были к тому, чтобы не спуститься с этой горы.
Я был уверен, что увижу, как Одетт разорвут на части, прежде чем меня убьют. Хотя я понимал, что поддаваться страху — значит кормить их, я был уверен, что мы умрём. И я ненавидел её за то, что она не побежала.
Но теперь Одетт шагает рядом, её шаг медленен, но уверенный, она движется через тьму, и я знаю, что никогда не забуду её образ, держащей меч, её глаза, горящие огнём, и решимость в голосе, когда она пообещала смерть.
— Как ты это сделала? — наконец спрашиваю я.
Мы не обсуждали это. Мы не говорили о том, что, если бы не Одетт, мы бы были съедены этими чудовищами.
Мой меч не причинил им вреда, обдумываю я.
— Не знаю, — отвечает она, и выражение её лица становится более твёрдым. — Я уже не жду, что ты мне поверишь. Я бы сама не поверила.
— Я верю, — отвечаю я, и в её глазах вспыхивает удивление. В этих глазах ещё что-то, что можно принять за вызов. — Так ты сражалась с хиру, верно? Ты защищалась и ранила его.
— Это было иначе, — отвечает она. — Но тогда я тоже не знала, что делаю. Я просто хотела, чтобы он ушёл. А сегодня, перед этими… я просто хотела убить эту тварь, так же как раньше я хотела тебя вылечить.
Я замечаю колебание в её голосе, то как она не решается на меня взглянуть, когда говорит об этом, и решаю осторожно продолжить.
— Тебя называли Дочерью Гауэко?
Тогда она действительно поворачивается. В её глазах — настоящий ужас.
— Я думаю, что эти твари тоже не понимают, кто я. Дочь Мари. Дочь Гауэко… Каждая из них видит во мне что-то своё. — Она качает головой. — Но они не знают. Эти существа, наверное, почувствовали мою магию, так же как её чувствовали Тартало или Ламия. Может, они встречали Гауэко, может, это он их туда заточил, и они не знают о других богах, или уже забыли их… и вот, они связали мой запах с ним.
Я обдумываю её слова.
— Как бы то ни было, ясно, что у тебя есть магия, и она не только позволяет тебе исцелять или изменять форму. Она также позволяет убивать.
Одетт резко останавливается. В её глазах — едва заметное свечение в темноте леса.
— Тебя это пугает?
— Нет, — отвечаю я без раздумий.
Она выглядит удивлённой. Думаю, не столько от моего ответа, сколько от моей уверенности, от спокойствия, с которым я это говорю.
— Почему? — шепчет она.
Я пытаюсь слишком сильно не улыбаться, потому что знаю, что это её разозлит.
— Потому что мне интересно, что ты можешь ещё.
И потому что ты прекрасна и великолепна, но это я не говорю вслух.
Рядом ухает сова, и я замечаю, как Одетт обвивает себя руками, возможно, чтобы согреться, а может, чтобы избавиться от воспоминаний.
Между деревьями мерцают огоньки ближайшей деревни. Мы подходим к входу в Лиоте, одно из первых поселений на юге от Сулеги.
— Я не одна из тёмных существ Гауэко, я — человек, — вдруг говорит она, после долгой паузы. — Но да, во мне есть магия, та самая, из-за которой, вероятно, мои родители продали меня Ордену, и та, по которой бог Львов проклял меня в момент моего рождения.
Я не могу удержаться, и, возможно, мой вопрос звучит слишком испуганно.
— Твои родители продали тебя?
Одетт глубоко вздыхает.
Я не знаю ничего о ней, кто она, откуда. И она, наверное, это понимает, потому что кусает нижнюю губу перед тем, как сказать:
— Я расскажу тебе. Когда-нибудь, — добавляет она, и я сдерживаюсь, чтобы не продолжать расспросы.
— Ты веришь в их бога? — осторожно спрашиваю я.
— Нет, — отвечает она, и её рука скользит к виску. — Думаю, я перестала верить ещё до того, как попала в Эрею или даже во дворец Львов. Я отказываюсь верить, что мои друзья теперь в Аду, только потому что родились с магией. Я отказываюсь. Кроме того, теперь я знаю, что нас обманывали в многих других вещах.
Мы оба молчим. Есть нечто, что заставляет меня продолжать задавать вопросы, но я видел страх в её глазах, и сегодня… на сегодня нам и так хватит.
— Почему мы стоим здесь? — спрашивает она.
Я провожу рукой по волосам. Моё сердце ускоряет свой ритм.
— Если мы продолжим этот путь, через пару часов доберёмся до Виллы Трёх Песен. Там нас уже ждут.
— А чего мы ждём? — спрашивает она.
Я немного двигаю ногами, нервничаю, надеясь, что она не заметит, как меня пугает то, что я собираюсь сказать.
— Если мы пойдем этим путем, то доберёмся до деревни с тавернами… и с кроватями.
Её брови слегка поднимаются, и я вижу, как в её глазах появляется понимание того, что я предлагаю. Она удерживает мой взгляд, не отводя глаз, и в тот момент я готов был отказаться, но мои ноги остаются на месте, а её взгляд не отпускает.
Я думаю, она собирается назвать меня придурком, и её молчание тянется так долго, что я начинаю сомневаться в себе. В конце концов, вернуться к тому, что было, — это опасно, когда предательство и ложь всё ещё нависают, между нами, но каждая клетка моего тела требует быть рядом с ней.
Должно быть, в ней есть нечто подобное. Возможно, это то, о чём она говорила, когда сказала, что её чувства ко мне не изменятся, несмотря на всё, потому что она чуть поворачивается и идёт дальше, через лес, по тропе, ведущей к светящимся огонькам деревни.
Я следую за ней, не задавая больше вопросов.
***
Отрывки воспоминаний другой ночи всплывают в моей памяти, той, когда мы вместе переступили порог другой таверны с похожими планами.
Но сегодня всё иначе. Теперь я знаю, кто она, или, по крайней мере, пытаюсь это понять.
Пара монет обеспечивает нам комнату в единственной гостинице деревушки. Дома здесь такие же, как в том последнем селении перед границей, а трехэтажное здание гостиницы полностью построено из дерева. Хозяин говорит, что может принести нам чистую одежду и предложить воспользоваться общими банями, чтобы привести себя в порядок. Возможно, он заметил кровь. Я благодарю его и добавляю третью монету — за молчание, за то, чтобы он не задавал вопросов.
Я отказываюсь от его предложения проводить нас, сам беру ключ и поднимаюсь по узкой лестнице. Одетт идет впереди. Я слышу её дыхание — мягкое, чуть учащённое. Интересно, это усталость или всё же напряжение? Возможно, она тоже нервничает, несмотря на всё, что мы уже сделали.
Когда мы достигаем последней ступеньки, я кладу руку на её поясницу. Чувствую, как она сначала напрягается, а затем постепенно расслабляется, прежде чем мы вместе продолжаем путь к нашей комнате.
Войдя внутрь, я не осматриваю комнату. Просто жду, пока она не войдёт следом, не закроет дверь за собой и не облокотится на неё с ленивой грацией. Всё моё тело охвачено желанным ожиданием, когда она откидывает голову назад, полуприкрывает свои невероятно красивые зелёные глаза и долго смотрит на меня.
— Что ты собирался сделать? — спрашивает она, голос её чуть хрипловат.
Горло пересыхает. Этого достаточно. Всё, что нужно, чтобы показать, насколько неуместны мои мысли о ней, насколько непристойны все те желания, которые я испытываю… которые я собираюсь воплотить.
Я делаю шаг вперед и целую её, прижимая своё тело к её. Чувствую, как её мягкая грудь касается моей груди. Она глубоко вздыхает, словно этот поцелуй вырвал у неё воздух, и я притягиваю её ещё ближе. Пальцы сжимаются на её талии, и вдруг я осознаю, насколько большими кажутся мои руки на её теле, таком миниатюрном, хрупком… Но нет, не хрупком. Она уже доказала это.
Именно Одетт углубляет поцелуй, двигает бёдрами так, что они идеально соприкасаются с моими. Её тихий, сладкий стон отзывается вибрацией на моих губах и эхом в моей груди, когда она ощущает вставший член на своем животе.
Я не знаю, откуда нахожу в себе силы немного отстраниться, остановить поцелуй и встретиться с её взглядом — ясным, и прекрасным.
— Это ещё больше всё не усложнит?
Всё было бы проще, если бы она решила остаться. Если бы я рассказал ей, что она не обязана помогать нам, и она, несмотря на это, стала бы Королевой Королей, в которой так нуждаются Волки.
— Давай забудем обо всём на несколько мгновений. Я устала так себя чувствовать.
— Так?
— Злость. Грусть. Пустота. — Она качает головой. — Я останусь, я помогу вам, а потом разрушу договор с Тартало. А пока… я не хочу быть больше одна.
Чувство вины пронизывает меня насквозь, когда я понимаю, что это будет не так просто. Даже если мы оба переживем эту войну, даже если Волки победят, я не знаю, как освободить её от этого договора.
Я должен был ей сказать. Признаться прямо сейчас, рискуя потерять её. Но если она уйдёт… если она покинет нас… Я потеряю не только её. Это было бы меньшее из зол. Да, это сломало бы меня, но это был бы её выбор, и я смог бы с этим смириться. Но главное — другое: восстание останется без королевы, война в Эреа лишится поддержки, Волки навсегда окажутся под гнетом Львов, репрессии, пытки и истребление магии продолжатся.
Я проглатываю правду, оставляя эту занозу где-то между рёбрами, потому что Нирида права: я не могу рисковать и позволить ей уйти.
Часть меня, более достойная, знает, что я должен сказать правду, но другая… другая хочет затащить её в постель, стать на колени и поглотить её полностью. И сегодня я позволяю этой части взять верх. Почти слышу насмешливый голос Нириды: «Твоя похоть принимает самые ужасные решения».
Я касаюсь ее лица.
— Ты уверена?
—Поцелуй меня, Кириан, — приказывает она, её голос звучит твёрдо. — Не нарушай своих обещаний.
По телу пробегает сладкая волна удовольствия, вызванная её обжигающим взглядом и губами, которые так явно манят к запретному. Её руки скользят по моей шее, запутываются в волосах на затылке и тянут меня к себе, но я не поддаюсь, не даю ей этого поцелуя.
Схватив её за талию, я резко поворачиваю её так, что она оказывается прижатой к двери, а её бёдра теперь там, где я хочу. Её тихий вздох срывается с губ, она упирается предплечьями в дверь. Я склоняюсь, пальцами убираю волосы с её шеи и оставляю там долгий, горячий поцелуй.
Нет время для размышлений, для выбора между теми сладостными извращениями, о которых я столько раз мечтал. Я просто действую. Моя рука скользит вниз, к её внутренней стороне бедра, и Одетт выгибается навстречу моим прикосновениям, даже несмотря на то, что, между нами, всё ещё слишком много одежды.
Слишком много.
Из груди вырывается почти бессознательное рычание, и я расстёгиваю её штаны, не давая ей возможности двигаться, прижав её к двери. Я чувствую насколько она влажная на моих пальцах, и тёмная, первобытная похоть проходит сквозь меня, шепчет: больше, больше, больше…
Я ласкаю её так, как уже узнал, как ей нравится. Наблюдаю, как она изгибается под моими пальцами, отвечает на прикосновения. Одним пальцем рисую круги. Ещё один. Моя другая рука поднимается к её груди, сжимает её, пока мои пальцы погружаются внутрь неё.
Одетт откидывает голову назад, и её стон, полный наслаждения, пробуждает во мне что-то дикое, заставляет каждый нерв в теле петь. Я прижимаюсь к ней бедрами, не осознавая, что делаю, — теряю контроль, утрачиваю всякое чувство меры.
Не знаю, как мне удаётся сохранить хоть каплю ясности, чтобы наклониться к её уху и, не останавливая движения пальцев, прошептать:
— Я обещал, что буду заниматься любовью с тобой на кровати, но не могу сдержать обещание.
— Кириан… — шепчет она, её голос — нежный, мягкий, как сон, который я ждал слишком долго. Это лишает меня последней капли разума.
— Я возьму тебя здесь, — говорю я, шепча прямо в её ухо, вынимая пальцы, чтобы стянуть с неё штаны, расстегнуть свои… — Прямо у этой двери. Если ты позволишь. Если ты захочешь.
Я не обращаю внимания на ремни, на оружие, всё ещё болтающееся у нас на поясе. Времени нет. Я направляю член к её входу и жду.
Её тихий, почти болезненный стон вырывается из груди.
— Кириан, будь ты проклят… Давай уже.
И когда она откидывается назад, выгибается, приглашая меня продолжить, я мягко, осторожно вхожу в неё. Это словно прикосновение к небесам.
Одетт стонет, и напряжение в тот момент, когда я почти полностью выхожу из неё, а затем снова погружаюсь, настолько невыносимо сладкое, что мне приходится на мгновение остановиться.
— Чёрт… — срывается у меня с губ.
— Кириан, не останавливайся, — мурлычет она, и её голос, её шёпот моего имени вынуждает меня вцепиться пальцами в её бёдра, чтобы удержать яростное, требовательное желание.
— Дай мне секунду. — Я упираюсь лбом в её шею и пытаюсь досчитать до трёх. Один, два…
— Кириан… — умоляет она.
Снова её голос, её манера произносить моё имя с такой желанной, опасной интонацией — мелодия, способная разрушить любой самоконтроль.
— К чёрту всех тёмных тварей, Одетт, — рычу я, скользя рукой между её ног.
На этот раз уже она срывается на проклятие, а я снова прикасаюсь к ней, сильнее, упорнее, борясь с инстинктами и желаниями, чтобы хоть немного сдержаться, вернуть крошечную часть утраченной ясности.
Мои пальцы рисуют круги, и я чувствую, как она начинает двигаться в ответ, превращаясь в соблазн, перед которым я больше не могу устоять. Когда контроль возвращается хотя бы на мгновение, я позволяю себе поддаться.
Одной рукой я удерживаю её бедра, другой продолжаю ласкать, проникая в неё вновь, на этот раз глубже, настойчивее. Её тихие, прерывистые слова звучат словно молитва или проклятье.
Я продолжаю, и, будучи уверен, что ей не больно, больше не сдерживаюсь. С силой вхожу в нее, подстраиваясь под ритм её тела, её дыхания, её стонов. Я беру её здесь, у этой двери, пока она не растворяется в моих руках, а я теряюсь вместе с ней.
Медленно я чувствую, как её тело напрягается под моими пальцами, как она выгибается ради меня. Её дыхание становится всё тяжелее, а стоны — всё громче, даже несмотря на то, что она прикусывает нижнюю губу, пытаясь их заглушить. Этот взгляд, останется со мной, ещё долго преследуя мои сны.
Я отвечаю ей, вонзая зубы ей в шею, захваченный желанием и полностью потерянный в этом моменте. И тогда я чувствую: её оргазм.
Она шепчет моё имя, когда достигает вершины, и это становится последней искрой для меня. Я прижимаюсь сильнее к ней, двигаясь в последних, резких и необузданных толчках, пока не кончаю сам.
Прежде чем отстраниться, я оставляю мягкий, нежный поцелуй на её шее и улыбаюсь, слыша её тяжёлое, сбившееся дыхание, её тихие вдохи и выдохи.
— Прости, что не сдержал обещания, — шепчу я.
Она издаёт звук, наполовину вздох, наполовину короткий смех, и я думаю, что в этом мире нет ничего прекраснее, чем её смех.