Лавиния
С того мгновения, как его рука касается меча, Арена превращается в безумие из крови и криков. Лицо Артура не выражает ни единой эмоции, пока он яростными ударами кромсает тела людей перед собой. Первые двое нападают на него вместе, безжалостно занося оружие.
Я даже не успеваю понять, что происходит в этой свалке, но вскоре оба осужденных замирают на месте; их лица бледнеют, а лбы прорезают морщины боли. Они рушатся на землю один за другим, и изо ртов у них хлещет кровь. Артур смотрит на них сверху вниз с явным пренебрежением, прежде чем повернуться к остальным троим.
Те пробуют иную тактику: с невероятной скоростью метают в него маленькие острые лезвия. Артур уворачивается от всех, кроме двух. Он ловит их на лету рукой, рассекая ладонь, затем впивается в противников взглядом, полным леденящего спокойствия, и возвращает «подарки» отправителям. Он швыряет лезвия — одно направо, другое налево, — и двое мужчин падают как подкошенные, прижимая дрожащие руки к шеям в том месте, куда пришелся удар.
Последний выживший в ужасе пятится вглубь Арены, где стоят последние пятеро приговоренных. Никто из них не решается сделать шаг вперед.
Артур уверенной походкой идет к телам своих последних жертв и решительно вырывает лезвия из ран. Кровь всё еще бьет фонтаном. Словно этого недостаточно, он берет свой меч и вонзает его в грудь первого мужчины с жестокостью, от которой я застываю. Затем переходит ко второму, уже дышащему на ладан, и проделывает то же самое. Меч теперь полностью покрыт кровью людей, которых он убивает без малейшего колебания.
Когда он поднимает взгляд, все шестеро оставшихся приговоренных уже стоят перед ним на коленях. Они умоляют его, задыхаясь от ужаса.
— Прошу вас, Ваше Высочество! Вы же знаете, мы бы никогда не посмели, у нас нет выбора… молю, пощадите нас! — кричит один из них.
— Ваше Высочество, будьте милосердны, заклинаю вас, — шепчет другой.
Страх заставляет их дрожать, искажая лица, мокрые от слез. В знак капитуляции они бросают оружие на землю и продолжают молить на коленях. Артур решительно идет к ним и с чудовищной быстротой пронзает их одного за другим: кого в грудь, кого в шею, кого в живот. Он вонзает меч в их тела, и когда вынимает его, слышны лишь вздохи и стоны боли.
Прикончив последнего, Артур поворачивается к трибунам и устремляет взгляд на Жрецов. Те встают и аплодируют, довольные этим зрелищем насилия. Артур бросает меч на землю и подходит к Эдоардо и Анне.
Никто из них двоих не потрясен той свирепостью, с которой он растерзал и растоптал этих людей. Артур обхватывает Эдоардо за плечи и помогает ему выйти с Арены, Анна следует за ними. Они идут, переступая через окровавленные тела, лежащие на земле.
Я потрясена, не могу вымолвить ни слова. Гвардейцы обсуждают увиденное с благоговейным трепетом.
— Он устроил настоящую бойню. Их было десять, и он убил всех в одиночку! — комментирует один.
Его друг рядом улыбается: — Теперь я буду спать спокойнее. Даже если Зло решит проснуться, на нашей стороне Его Высочество принц Артур.
Вирджиния вмешивается: — Всё было спланировано. Позволить Артуру сорваться в прямом эфире — это способ напомнить народу, что есть кому их защитить, что королевская семья крепка и сильна.
Габриэль чешет затылок: — Они собираются продолжать в том же духе еще четыре дня? Да они вымотаются прежде, чем бросят вызов Злу.
Они рассуждают об этом почти буднично, словно видеть такую резню — в порядке вещей, в то время как я превратилась в комок дрожи. В моем сознании прокручивается каждое действие: холодность, с которой он проигнорировал мольбы этих людей, жестокость, с которой он убивал их по одному, и апатичное безразличие, с которым ушел.
Как… как это может быть тот же Артур, которого я знала?
— Эй. — Габриэль касается моей ноги рукой. Поднимаю на него взгляд и вижу, что он смотрит с беспокойством. — Тебя это впечатлило? Не стоило смотреть всё до конца, принц Артур бывает по-настоящему жесток в бою.
«Артур не жесток. Он заботливый, порой глуповато-ироничный и импульсивный». Вот что мне хочется сказать, вот что мне хочется прокричать. Но у меня нет сил, потому что мне он никогда не показывал ту сторону, по которой его, кажется, знают все. Мне он никогда не демонстрировал, во что превращается с мечом в руках. Мне он никогда не рассказывал, как его заставляют убивать.
Вот что имел в виду Эдоардо. Анна и глазом не моргнула на Арене, оставаясь бесстрастной перед лицом этих смертей. Я же едва могу прийти в себя.
— Спорим, теперь ты будешь смотреть на него иначе. Такое действие он оказывает на всех, кто видит его в бою впервые.
Моргаю, заставляя себя казаться равнодушной, как и остальные, но чем больше я слышу их комментарии, тем сильнее леденеет кровь в жилах. Встаю и иду в туалет, чувствуя, как желудок сводит судорогой. Открываю кран, даю воде стечь несколько секунд, затем пару раз ополаскиваю лицо и всматриваюсь в свое отражение.
Побледневшее лицо, расширенные зрачки, прерывистое дыхание. «Это правда был он?»
— Тебе лучше было не смотреть, Лавиния.
Резко оборачиваюсь. Вирджиния прислонилась к дверному косяку; она протягивает мне полотенце, которым я промакиваю лицо и лоб.
— Я в порядке, — лгу я.
— Конечно… Тогда почему у тебя такой вид, будто ты сейчас выплюнешь собственную душу? — парирует она. — Что тебя шокировало больше всего?
Вздыхаю. — Не знаю… — Запускаю руку в волосы. — Всё, наверное? То, как их заставляют кромсать друг друга, например. Разве это не абсурд? Как вы это принимаете? От одной мысли кожа покрывается мурашками. Боже, они же умоляли его, и…
Вирджиния выгибает бровь. — И Артур всё равно их прикончил, не колеблясь. В этом же суть, не так ли?
Опускаю взгляд в пол, глубоко вдыхая. Мысли накладываются одна на другую. Возможно, Эдоардо прав, возможно, я не соответствую этому миру, недостаточно сильна, чтобы наблюдать за бойней, как за обычным матчем по регби. Возможно, Анна принимает это лучше меня. Возможно, она… заставляет его чувствовать себя менее судимым.
— Не вини себя, Лавиния. Твоя чувствительность — это дар, поверь мне. Ты не должна её прятать или пытаться превратить во что-то, что тебе не принадлежит.
Приоткрываю губы, но слова умирают на языке. Мне хочется выплеснуть вихрь эмоций, терзающих меня; хочется сказать ей, что дело не только в чувствительности: моя вселенная — другая, в ней совершенно иные принципы. В моем мире любой бы содрогнулся, увидев подобное зверство в прямом эфире, а здесь это норма, здесь даже заключают пари и ставят деньги на исход.
Вздрагиваю, когда её пальцы с нежной заботой касаются моей спины. — Мы так привыкли видеть казни, публичные наказания и стычки на грани безумия, что уже не осознаем, насколько это неправильно. И это нехорошо, поэтому я очень тебе завидую, Лавиния, за то чистое сердце, которое ты проявляешь в любой ситуации.
«Завидует мне?» В её глазах светится искренность, которая согревает мне душу. Тонкие черты лица, добрые слова и нежный голос. Благодарно сжимаю её руку, и прежде чем я успеваю ответить, в дверях появляется Джесс.
— Девочки, нам пора на «пост-Арену». Вы идете?
Вирджиния кивает. — Сейчас будем.
Меня снова накрывает смятение, и она это тут же замечает. — Если не можешь, иди в свою комнату. Я что-нибудь наплету Даме, сделаю твою часть работы, проблем не будет. По крайней мере, пока ты не привыкнешь.
Решительно качаю головой: только лишних слухов мне не хватало, моя личность снова окажется под вопросом.
— Я с тобой, — заверяю я её. Пару раз хлопаю себя по щекам, прежде чем выйти в коридор. Остальные девушки молча следуют за нами. Мы входим в здание дворца и спускаемся в подземелья, которые я узнаю мгновенно. Но вместо того, чтобы повернуть направо, к камерам, Вирджиния сворачивает налево. Перед нами возникает еще один пролет винтовой лестницы.
Спускаемся еще ниже, темноту разгоняют лишь слабые огоньки факелов на стенах. Иду по узкому мрачному коридору, пока не упираюсь в арочные ворота. Гвардейцы открывают их, и у меня перехватывает дыхание. Я узнаю это место сразу.
Арена.
Обширная боевая площадка залита кровью. Это единственный оставшийся след — тела осужденных уже убрали. Мне не требуется много времени, чтобы понять, в чем заключается наша задача. Гвардейцы вручают нам ведра со всем необходимым для уборки. Отбеливатель, аммиак, моющее средство для полов, горячая вода, перчатки и гора тряпок.
Запах смерти, пропитавший всё вокруг, бьет в нос, и я едва сдерживаю тошноту. Следую за девушками, беру тряпку и моющее средство, начинаю возить по полу. Взад и вперед, глаза щиплет от подавляемых слез, а желудок сводит судорогой.
Смех, доносящийся сверху, нарушает тишину. Подняв голову, я замечаю, что они всё еще сидят в своей защищенной ложе, безразличные к только что закончившейся бойне: Король, доведший собственных сыновей до крайности; Жрецы, решившие добавить еще осужденных, чтобы затянуть схватку и сделать её более «зрелищной». Те самые люди, что насаждают эти глупые и бессмысленные правила.
— Сначала я испугался, что Артур забыл, как сражаться, — скалится один из Жрецов. На нем прямоугольные очки и нелепая белая шапка, нахлобученная на лоб.
Король Давид довольно ухмыляется: — Он только разогревался. В конце концов, чтобы принять такой вызов, который мы увидели, нужна концентрация.
— Доведение их до предела выносливости всегда работает, — парирует Жрец. — А если не работает… мы прекрасно знаем, что делать, верно?
Король Давид довольно смеется, почесывая подбородок. Я сжимаю тряпку в руке так сильно, что всё моющее средство выплескивается на пол.
Другой Жрец, лысый мужчина с посохом, вступает в спор: — Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата.
Вскакиваю как ошпаренная, гнев застилает разум с такой скоростью, что я теряю рассудок. Руки дрожат от желания затащить их самих на эту пропитанную кровью арену. Мне хочется задушить их за эти позорные речи.
— Простите! — вскрикиваю я.
Глаза всех присутствующих, включая гвардейцев и придворных девушек, устремляются на меня. Король и Жрецы смотрят сверху вниз, пораженные тем, что кто-то столь низкого ранга посмел их побеспокоить. Смотрю на них с ненавистью, подавляя порыв осыпать их оскорблениями.
Я приоткрываю рот, но мужской голос опережает меня: — Прошу разрешения взять с собой одну из придворных девушек, чтобы помочь в перевязочной.
Резко оборачиваюсь. Артур обращается к Королю и Жрецам, не моргнув и глазом; его лицо открыто, хотя тело всё еще скрыто боевым костюмом. Кудри прилипли ко лбу, еще влажному от пота.
Король Давид выгибает бровь: — Что такое, Артур? Королевские медсестры тебе не по вкусу?
Среди Жрецов проносится издевательский шепот; сжимаю кулаки, пока Артур отвечает с полным спокойствием: — В данный момент они занимаются Эдоардо и Анной. Им досталось куда сильнее, чем мне, но девушка мне нужна не для этого. К сожалению, в лазарете тоже всё залито кровью, поэтому, с вашего разрешения…
Он слегка склоняет голову. Король кивает и торопливо машет рукой, после чего возвращается к обсуждению со Жрецами неудержимой жестокости и непобедимости своего сына в бою.
Артур направляется к выходу, а я застываю со сжатой в руке тряпкой. Вирджиния протягивает мне ведро со всем необходимым и слегка подталкивает к двери. Медлю, сердце колотится в горле. Не знаю, откуда у меня берутся силы идти за ним; я вижу только его внушительную спину и широкие плечи. Следую за ним по узкому коридору в абсолютном молчании. Как он может быть таким спокойным? Почему не взорвется от ярости? Он останавливается перед деревянной дверью, поворачивает ручку, пригибается и входит.
Захожу следом и закрываю дверь. Это маленькая комната, где на столике разбросаны перевязочные средства, а в центре стоит медицинская кушетка. Вверху слева — крошечное прямоугольное окно, а круглый плафон на потолке освещает сероватые стены тусклым светом. Опустив взгляд, замечаю пятна крови на деревянном полу.
Ставлю ведро на пол, беру тряпку, щетку и моющее средство. Боковым зрением вижу, как Артур ложится на кушетку, закрывает лицо рукой и замирает в строгом молчании, будто спит. Поднимаю на него взгляд: его грудь медленно вздымается и опускается; он, должно быть, истощен после только что закончившейся битвы.
Надеваю перчатки и принимаюсь за дело. В голове теснятся тысячи вопросов, но я не смею произнести их вслух. Тряпкой стираю самые крупные пятна, затем лью на пол моющее средство и прохожусь щеткой по всем углам комнаты.
Слышал ли он слова Короля и Жрецов?
С силой тру место, где кровь уже успела засохнуть.
Наверняка слышал, так почему же… почему он молчит?
Пальцы крепко сжимают рукоять щетки, вожу ею взад-вперед.
Почему он не бунтует? Почему ничего не предпримет?
Взад и вперед.
Неужели он действительно готов позволить использовать себя как марионетку, позволить им заставлять его убивать, выставлять напоказ его навыки киллера?
Продолжаю повторять себе, что это не тот Артур, которого я знала. Это не тот человек, что чинил мой разваливающийся дом; не тот, кто слушал мои слезы; не тот, кто каждый вечер ждал меня после работы, чтобы вместе вернуться домой.
Перед глазами вспыхивают самые страшные сцены боя на Арене. Одна за другой. Снова и снова. Мольбы осужденных, покрытый кровью меч, предсмертные стоны, крики боли и та брутальная холодность, с которой Артур сметал каждого, кто оказывался перед ним.
Вздрагиваю — чья-то рука обхватывает моё запястье. Артур стоит передо мной, его пальцы касаются кожи, а кивком он указывает на опрокинутое ведро. Это я сделала? Удивленно приоткрываю рот — должно быть, я задела его, сама того не заметив.
Он изучает моё лицо, заглядывает внутрь, одним взглядом считывая слова, которые я не произношу. Будто почувствовав мои эмоции, он отпускает руку и отступает на шаг.
— Почему? — шепчу я.
Ответа нет.
— Почему, Артур? — Повышаю голос. — Ты не был таким… ты… ты не был этим человеком.
Горькая улыбка кривит его лицо: — В твоем мире.
— Да, в моем мире. И что с того? Кого я знала? Призрака?
— Ты снова меня судишь. У тебя это хорошо получается, — в его голосе сквозит сарказм.
Трясу головой: — Прости, я должна сказать, что ты герой? Этого желает Ваше Высочество?
Он смеется, и этот смех совсем не похож на тот веселый и полный жизни, что я помню — он мрачный и пустой.
— Я не чувствую раскаяния. Не чувствую стыда. Не чувствую, что совершил ошибку. Потому что… — он подходит ближе, наши тела разделяет лишь вздох, — …убивать для меня естественно. Совесть, отвращение и чувствительность в бою мне не знакомы. Либо я, либо они.
— Не знакомы? А вот ложь сидит на тебе как влитая.
Его лицо становится серьезным: — Поверь, я еще никогда в жизни не был так искренен.
— Они тебя умоляли, Артур. — Мой голос срывается, глаза наполняются влагой, и я впиваюсь ногтями в ладони. — Я ни на секунду не верю, что тебе действительно всё равно. Можешь носить эту бесстрастную маску сколько угодно, но рано или поздно… то, от чего ты бежишь, тебя догонит.
Он стискивает челюсть: — Поверь мне, когда я говорю, что мне плевать. Я убиваю всегда. Меня никогда не мучило чувство вины, и это делает меня отличным от тебя и от других. Так что суди меня сколько влезет, это ничего не изменит. — Он отворачивается ко мне спиной.
Что-то внутри меня гаснет. — Я тебя не узнаю, — признаюсь шепотом.
Он снимает верх костюма и бросает на кушетку, скрывая лицо от моего взгляда. Всё, что я вижу — его спина. Он не отвечает, не говорит ни слова. Молчит, будто ему совершенно наплевать.
Снова начинаю возить щеткой по полу и не замечаю, что в глазах стоят слезы, пока одна из них не скатывается по щеке. Торопливо вытираю её тыльной стороной ладони и продолжаю уборку. Еще не хватало, чтобы «мистер Холодность» увидел меня такой. Он, который без малейшего труда способен стереть даже тень эмоции.
Поднимаю взгляд и замечаю, что он сидит на кушетке с обнаженным торсом; его живот покрыт синяками и кровоподтеками. Округляю глаза, видя, как он снимает пропитанную кровью марлю с правой руки, чуть ниже плеча. Пытается одной рукой открыть антисептик, но у него не получается.
Тут же бросаю щетку и подхожу ближе. Забираю антисептик из его рук, лью его на чистую марлю под его взглядом, который пробирает до костей. Поворачиваюсь к столику с медикаментами и беру всё необходимое, прежде чем снова встать перед ним. Начинаю промокать рану — она довольно глубокая, и только сейчас я вспоминаю момент, когда один из осужденных ударил его ножом.
— Ты плачешь? — шепчет он, наклонив голову.
— Нет. — Мой голос дрожит. Влажные глаза выдают меня; я сильнее прижимаю марлю, которая тут же пропитывается кровью. Беру другую и снова прикладываю к коже.
Его дыхание касается меня, а аромат мускуса наполняет ноздри. Несмотря на то, что я видела ярость, с которой он убил больше десяти человек, мне не страшно быть рядом с ним.
— Плачешь, — повторяет он, но на этот раз это утверждение.
Изо всех сил стараюсь смотреть только на его плечо и не поднимать глаз. — Нужно было сразу сказать, что ты ранен, — бормочу я. Печаль от того, в каком он состоянии, омрачает моё лицо и тяжестью ложится на грудь.
— Когда я должен был тебе сказать? Когда ты смотрела на меня как на монстра?
С трудом сглатываю: — Я не смотрела на тебя так, я вовсе не считаю тебя монстром.
— Конечно, поэтому ты и не можешь смотреть мне в лицо, когда говоришь это.
Выбрасываю марлю и использую следующую, смоченную антисептиком. Краем глаза вижу, как он стискивает зубы от боли. Поднимаю взгляд на него и с предельной серьезностью нарушаю тишину:
— Я не считаю тебя монстром, но не жди, что я буду рукоплескать такой бойне. Я никогда не смогу этого сделать. Если бы ты не вмешался, я бы сама высказала Жрецам всё, что думаю.
Заканчиваю дезинфицировать и перебинтовываю ему руку. При этом я наклоняюсь вперед, оказываясь в нескольких сантиметрах от его груди. Его губы почти касаются моего лба.
— Знаю, что высказала бы, у тебя это на лице было написано. Я вмешался специально, — шепчет он.
Его слова вызывают целую вселенную мурашек, которые пробегают от кончиков волос до кончиков пальцев ног. Он сделал это специально. Он наблюдает за тем, как я осознаю смысл сказанного. С бешено колотящимся сердцем закрепляю повязку пластырем.
— Почему? — спрашиваю я его.
— Скажи мне ты, почему ты решилась на такое безумие — пойти против Жрецов в одиночку? — В его словах слышится легкий упрек, который, не будь мы в такой ситуации, заставил бы меня улыбнуться.
— Ты не слышал их, они тебя… — осекаюсь. Как мне сказать ему? Что твой отец использует тебя как оружие и хвастался перед Жрецами, что умеет играть на твоих слабостях, заставляя убивать любого, кого он пожелает?
— Я слушаю.
Вздыхаю: — Забудь.
— «Нам достаточно подвергнуть опасности Эдоардо, и он убьет любого; он способен в одиночку выстоять против пятидесяти человек, лишь бы защитить брата». — Я округляю глаза. — Они ведь это говорили, верно?
В моем взгляде отражается замешательство: — Ты их слышал?
Он кивает: — Я слышал всё. Эти разговоры сопровождают меня с самого детства. Я прекрасно знаю, как легко им мной манипулировать. Но я не понимаю одного — почему ты хотела вмешаться?
Моргаю: — Чтобы заставить их замолчать! Они же животные… мне противно видеть, как они говорят о вас… как… как они тебя воспринимают. Ты не машина. Ты — Артур.
В его медовых глазах вспыхивает искра, озаряющая всё лицо. Он приоткрывает губы, удивленно вскидывая брови. Затем опускает взгляд и улыбается.
— Что такое? — спрашиваю я. — Почему ты смеешься?
— Приятно, когда есть кто-то, кто напоминает мне об этом, понимаешь? Иногда я и сам об этом забываю.
Гнев, что кипел во мне раньше, сменяется нежностью. Он слезает с кушетки, подходит к столу и берет мазь. Начинает втирать её в синяки круговыми движениями; пытается достать до самых болезненных мест, а те, до которых не дотягивается, оставляет как есть. Качаю головой и вздыхаю. Забираю мазь из его рук, на что он бросает на меня озадаченный взгляд. Его растили с одной целью — сделать способным на хладнокровное убийство. И теперь он сам с трудом понимает, где его предел.
Осторожно наношу крем на его обнаженную спину. Сначала он вздрагивает, но затем упирается руками в кушетку и позволяет мне продолжить. Я касаюсь каждого сантиметра израненной кожи, и он не отстраняется — напротив, мышцы под моими пальцами расслабляются.
— Артур, ты ведь покрасил папину скамейку в мой любимый цвет и вернул её в сад, — шепчу я.
Он поднимает голову и смотрит на меня искоса.
— Я буду напоминать тебе о каждом твоем добром поступке всякий раз, когда они будут обращаться с тобой как с машиной войны. Чтобы ты не забыл, кто ты такой, — обещаю я.
Потому что, даже став свидетелем бойни, даже не увидев на его лице тени сожаления за содеянное, я, глядя на него, не могу видеть никого другого, кроме юноши, который не хочет терять тех, кого любит. Он ложится на кушетку, погружаясь в глубокое молчание, словно смакуя мои слова. Вздыхаю. Он бы сделал всё ради брата. Всё что угодно, невзирая на мораль. У его преданности близким нет границ, и Жрецы знают это слишком хорошо.
Я заканчиваю дезинфицировать комнату, пол теперь буквально сияет. Оборачиваюсь и вижу, что Артур уснул прямо на кушетке. Его ангельское лицо, расслабленное во сне, вызывает у меня непроизвольную улыбку. Что-то внутри заставляет меня остаться рядом, что-то отказывается уходить.
Существо с ангельскими и невинными чертами, превращенное в безжалостного убийцу с самого детства — он похож на прекраснейшее из плотоядных растений, способное сожрать любое насекомое, заманив его к себе.
Дверь открывается, и сердце замирает в горле. Анна смотрит на меня с раздражением и жестом велит выйти. Оставляю Артура одного, стараясь запечатлеть в памяти этот чистейший образ, почти сверхъестественный в своей красоте.
Выхожу в коридор и закрываю за собой дверь. Анна стоит, скрестив руки на груди, челюсть плотно сжата. Порезы на её лице заклеены пластырями, на лбу и скуле темнеют синяки. Мой взгляд падает на её забинтованное запястье.
— Это первый раз, когда ему удалось уснуть после схватки на Арене. Что ты ему дала?
Растерянно моргаю: — Ничего, леди Анна.
Что я должна была ему дать? И что значит — «первый раз удалось уснуть»?
— Хочешь сказать, он просто взял и заснул? Без кошмаров, без криков? Совсем ничего?
Киваю: — Я убиралась, как мне и велели. Принц прилег на кушетку отдохнуть.
— Хорошо, — бросает она, но тон остается раздраженным. — Я останусь на часах. Можешь возвращаться к остальным. — Она садится на пол прямо перед дверью Артура.
Выгибаю бровь: — На часах? Не совсем понимаю, — признаюсь я.
Она вздыхает: — Он страдает бессонницей, а те редкие разы, когда ему удается забыться сном, он просыпается с криком. Впрочем, тебе этого знать не обязательно. Можешь идти. — Ядовитая улыбка напоминает мне о жестокой стороне характера Анны.
На мгновение я забыла об этом, видя её в таком состоянии и зная, к чему её принуждали с малых лет. Киваю — сейчас не время с ней спорить. Отворачиваюсь и иду прочь. Я не знала о бессоннице Артура. Пытаюсь вспомнить моменты, когда видела его спящим: он никогда не казался измученным, и я ни разу не слышала его криков посреди ночи.
Может, это просто предлог, чтобы выставить меня? Но зачем? Она могла просто приказать, и я была бы обязана подчиниться без лишних слов.
Делаю несколько шагов, но останавливаюсь. Оборачиваюсь и смотрю на неё: она выглядит изможденной и опустошенной, лишенной привычного высокомерия и спеси. Сидит, прислонившись затылком к стене, обхватив себя руками.
— Леди Анна, — шепчу я. Возможно, ей, как и Артуру, нужен кто-то, кто напомнит, что она человек. Ей, которая, вероятно, завидует таким девушкам, как я — выросшим без мысли о том, чтобы отнимать чужую жизнь.
Она фыркает: — Ну и что еще? — огрызается она.
— Вы не были рождены для того, чтобы убивать.
Никакой реакции. Она лишь закатывает глаза и снова начинает меня игнорировать. «Что ж, я хотя бы попыталась». Иду дальше по коридору, и когда уже собираюсь свернуть за угол, бросаю на неё последний мимолетный взгляд. Могу поклясться — в этот миг внутри меня что-то надламывается.
Анна плачет, содрогаясь от рыданий.