Ты — последнее тело, к которому я прикоснулся, и теперь всё, чего касается моя рука, сгорает. Мне нравится думать, что ты — единственная женщина, способная коснуться такой души, как моя, и именно поэтому любой другой обращается в пепел от моего прикосновения.
— Письмо номер 54
Артур
Вирджиния
Пелена облаков над головой рассеивается. Я прищуриваюсь и сквозь соленые брызги замечаю суровые очертания юго-западного побережья Гренландии. Мы почти на месте. Королевские гвардейцы выстроились идеальными шеренгами вдоль бортов корабля — их белоснежные мундиры и начищенные золотые пуговицы резко выделяются на фоне нависшего свинцового неба. Тяжелое полотнище с королевским гербом яростно бьется на ветру, а протяжный, торжественный звук трубы разносится над волнами, возвещая о нашем прибытии.
— Земля, отринувшая Священное Писание, — со вздохом произносит Верховный Жрец. Он равняется со мной по правому борту и дарит мне едва заметную, приторную улыбку.
Внутри у меня всё переворачивается от омерзения, но я заставляю себя склонить голову в безупречном придворном реверансе.
— О, не стоит, дитя мое, — притворно машет рукой он. — Лучше скажи, нравится ли фаворитке Короля Гренландия?
Я упорно смотрю на приближающийся горизонт, избегая встречаться с ним взглядом. Передо мной стоит человек, который хладнокровно убил Даму. Я делаю медленный вдох и выдох, чувствуя, как внутри всё дрожит от дикого, неистового желания увидеть, как этот ублюдок подыхает в самых страшных муках.
— Это мирная и гостеприимная земля, — отвечаю я абсолютно плоским, лишенным эмоций тоном, который никак не выдает бушующую во мне жажду мести, капля за каплей иссушающую мою душу.
Он негромко смеется, и этот сухой, дребезжащий смех бьет мне по барабанным перепонкам, заставляя кожу покрыться ледяными мурашками.
— Ты отлично зазубрила дворцовый протокол, девочка. Вот только я не устраиваю тебе допрос.
Береговая линия становится всё ближе. Боже, да когда же мы наконец причалим? Нужно вытерпеть. Это вопрос нескольких минут — корабль бросит якорь, и эта пытка на палубе закончится.
Жрец тем временем продолжает, смакуя каждое слово:
— Главная беда этой земли в том, что никто снаружи не видит, что происходит у нее внутри. А то, чего ты не видишь, ты не можешь контролировать.
Я незаметно переступаю с ноги на ногу. Притворяйся, Вирджиния. Играй свою роль.
— Конечно, сейчас там могут оказаться лишь стада великолепных оленей да парочка колоритных рыбных рынков. И я искренне на это надеюсь. Но… там также могут укрываться и враги короны. А ты прекрасно понимаешь: любой, кто укрывает нашего врага, сам автоматически становится врагом Нового Света.
Я мысленно каменею. Его слова, пропитанные ядом, вонзаются в мое сознание, точно крошечные пули. Притворяйся, Вирджиния. Я натягиваю на лицо маску вежливого безразличия и прячу внутренний ужас за фальшивой улыбкой.
— Я напоминаю тебе об этом лишь потому, что, насколько мне известно, вы с покойной Дамой были близки, — с плохо скрываемым презрением добавляет он.
Я с трудом подавляю бунтующий импульс внутри себя и заставляю себя дышать ровно.
— Помни: статус фаворитки Короля не дает иммунитета перед законами королевства. Не забывай об этом.
Я внутренне содрогаюсь. Мне приходится призвать на помощь каждую крупицу своей воли, чтобы сохранить непроницаемое лицо и не сорваться на крик. Я медленно поворачиваю голову к нему, не моргая:
— О подобном невозможно забыть, Верховный Жрец. Ваше постоянное присутствие напоминает мне об этом каждый день.
Уголок его губ ползет вверх. Насмешка? Или его это забавляет?
— Разумеется. Но мой долг — предотвращать любые… неприятные последствия, — от этого суррогата святоши меня откровенно тошнит.
Жрец бесцеремонно опускает тяжелую ладонь на мое правое плечо и с силой вонзает пальцы в плоть, нажимая на нервные окончания так, что у меня почти отнимается рука.
— Знаешь, дорогая Вирджиния, Король проявляет к тебе весьма трогательную заботу, — он делает театральную паузу, пока я из последних сил сдерживаю стон боли. — Будет очень жаль, если вслед за Дамой ты тоже… покинешь его. В таком случае рядом с ним не останется вообще никого.
Я судорожно приоткрываю рот. Искаженное, полное муки лицо Дамы Анжелины в её последние секунды жизни мгновенно вспыхивает перед моими глазами, выжигая воздух в легкие и лишая меня возможности вытолкнуть хоть слово. Жрец с удовлетворением разжимает пальцы и, победно улыбаясь, отходит в сторону.
— Гвардия, на исходные позиции! Приготовиться к швартовке!
Я выдыхаю вместе с прерывистым, судорожным всхлипом, силой загоняя назад готовые брызнуть слезы. Притворяйся, Вирджиния. Я встаю в ровную шеренгу позади Тиберия, чувствуя, как мое израненное сердце истекает кровью в тисках тернового венца. Притворяйся.
Несколько крепких, широкоплечих мужчин в тяжелых меховых парках ловко швартуют корабль, натягивая канаты и намертво фиксируя их узлами на причальных тумбах. Их суровые, обветренные лица, высеченные жестоким полярным климатом, разительно отличаются от утонченных, изнеженных черт обитателей американского двора. Гвардейцы ровным строем спускаются по трапу, и я шагаю следом за дядей Эдуарда, которого по правую руку сопровождает Верховный Жрец.
Ни один из местных жителей, стоящих на пристани, не склоняет головы. В их глазах нет и тени почтения. Мы шествуем под их откровенно презрительными взглядами, чувствуя себя мелкими, никчемными рыбешками в чужом, взбунтовавшемся море. И где их лидер? Я знаю, что в Гренландии нет ни королей, ни королев, но ведь должен быть хоть кто-то, избранный народом для представления их интересов? Вот только среди этих гигантов, которые кажутся втрое крупнее любого из наших гвардейцев, я не вижу никого похожего на правителя.
— Мне бы очень хотелось сказать традиционное: «Какой приятный сюрприз, мы так вас ждали», но я ограничусь лишь… «какой сюрприз», — к нашей процессии неторопливой, уверенной походкой приближается молодой человек со смуглой, золотистой кожей. На его плечи накинута тяжелая белая шкура, а волосы заплетены в ровные, тугие косички.
— Нанук Олсен, — Верховный Жрец растягивает губы в лицемерной улыбке. — Если бы ты не был так неприлично молод, я бы решил, что передо мной стоит твой покойный отец. В конце концов, манеры у вас абсолютно одинаковые.
Нанук. Так вот как зовут парня, который взял в свои руки бразды правления Гренландией после гибели старого лидера.
— Это вы еще мою сестру не видели, — его ироничный, почти издевательский тон напрочь перечеркивает любые правила королевского этикета.
В ту же секунду из-за его спины выступает девушка с точно такими же фамильными чертами лица. Длинные, цвета мокрого песка волосы мягко падают ей на плечи, миндалевидные глаза смотрят спокойно, а тонкие губы трогает едва заметная вежливая улыбка.
— Простите моего брата, — произносит она мягким, удивительно певучим и элегантным голосом, склоняясь в изящном полупоклоне. — Если бы нас известили о вашем визите чуть раньше, я бы лично заставила его повторить правила приема высокопоставленных эмиссаров великого королевства Америка. Надеюсь, ваше плавание прошло гладко?
Она без малейшего страха выдерживает пристальный, давящий взгляд Жреца. Тот маслянисто улыбается ей:
— Слухи о вашей исключительной красоте, дитя мое, нисколько не лгали. Истинный грех, что такое очарование заперто в этих безжизненных льдах.
— Эти льды никого не держат взаперти. Хотя вам, с вашими… специфическими привычками, это наверняка покажется дикостью, — вставляет Нанук, и воздух между ними мгновенно электризуется от растущего напряжения.
Аласи едва заметно, предостерегающе сжимает локоть брата:
— Наши гости, должно быть, продрогли до костей — их облачение совершенно не приспособлено к нашим суровым температурам. Прошу вас, мы сочтем за честь предложить вам согревающие напитки.
— Мы с огромным удовольствием последуем за вами, но сперва… — Жрец плавно вскидывает руку, и королевские гвардейцы по этому знаку мгновенно рассредоточиваются, веером расходясь по узким городским улочкам.
Близнецы Олсен обмениваются молниеносными, полными тревоги взглядами. Желваки на лице Нанука резко заостряются, а безупречная улыбка Аласи на мгновение дает трещину.
— Вы что же, боитесь моего народа, Жрец? — с явным вызовом цедит Нанук.
— О, помилуй, мальчик мой, как тебе вообще могло прийти такое в голову? Вы — наши верные и преданные соседи с незапамятных времен. Однако, как тебе прекрасно известно, наше королевство сейчас втянуто в крайне досадную войну. И пока мы с вами будем наслаждаться светской беседой, мои люди просто… убедятся, что каждый ваш гражданин находится в полной безопасности.
Лжец. Ему нужна только она. Но он не может заявить об этом открыто. Не может обвинить целую автономию в измене, не имея на руках прямых улик. Он собирается перерыть каждую подворотню. Паршивый, сфабрикованный предлог, позволяющий ему запустить свои грязные руки на территорию, где люди испокон веков плевали на его фанатичные догмы.
Нанук сжимает кулаки с такой силой, что его костяшки становятся мертвенно-белыми.
— Как пожелаете.
Элайджа
В прихожей раздается резкий, долгожданный треск домофона. Наконец-то. Я стремительно шагаю к двери и распахиваю замок.
— Ясмин, — облегченно выдыхаю я.
— Я не опоздала? Пришлось сначала завезти Лоффи в школу, — она стягивает черную вязаную шапку, открывая лицо. Белое пальто доходит ей почти до колен.
Я пропускаю её внутрь, но прежде, чем закрыть дверь, бросаю быстрый, оценивающий взгляд на улицу. Никакого подозрительного движения. Всё тихо.
— Аласи и Нанук ушли буквально пять минут назад. Береговые дозоры заметили королевский флагман на подходе к порту.
Артур оказался чертовски прав. Впрочем, кто лучше него знает, как планирует свои карательные шахматные партии высший Совет Америки? По крайней мере, у нас есть хотя бы минимальное преимущество во времени.
Я быстро иду по коридору, открываю неприметную дверь кладовой и жду, пока Ясмин зайдет внутрь, после чего плотно прикрываю за нами створку.
— И сколько они здесь пробудут? — в её голосе сквозит нервное напряжение. — Я ведь не могу прятаться тут вечно.
Я решительно отодвигаю в сторону тяжелый стеллаж, заставленный пыльными, пожелтевшими от времени книгами, опускаюсь на корточки и принимаюсь мерно простукивать носком обуви каждую напольную плитку.
— Пару часов. От силы четыре, — раздается глухой, пустой звук. — Есть.
Я поддеваю края пальцами и с усилием приподнимаю маскировочную панель.
— Они перевернут вверх дном каждую улицу, обыщут каждый дом. Пока этот цирк не закончится, тебе смертельно опасно оставаться с семьей. Тот похититель наверняка успел передать твои приметы руководству до того, как Артур его… успокоил. А поскольку он мертв, тебя могут забрать для допроса. Или, что гораздо хуже, официально предъявить обвинение в убийстве офицера короны.
Ясмин мгновенно бледнеет, и на секунду меня колет острое чувство вины. Но, в конце концов, это ложь лишь наполовину. Я ведь не могу сказать ей правду: «Ты — точная копия Лавинии, покойной Невесты Зла. Если они найдут тебя, то утащат в Вирджинию и устроят показательную казнь на площади, чтобы доказать свою силу. А всю Гренландию за то, что тебя прятали, объявят изменниками и вырежут без капли жалости».
Я откидываю тяжелую крышку напольного люка:
— Вот, спускайся сюда. Осторожнее на первом уступе.
Ясмин аккуратно опускает ногу и неловким, робким прыжком приземляется на дощатый пол секретного убежища, скрытого глубоко под фундаментом резиденции Олсенов. Она испуганно озирается по сторонам, разглядывая полумрак:
— Сюда ведь никто не сунется? Ты уверен?
— В этом подземелье отец Нанука прятал своих детей каждый раз, когда к нему заявлялись подобные «высокие гости» из Совета. Не переживай. Я приду за тобой сразу же, как только их корабли отчалят от берега.
Она медленно поднимает на меня глаза из темноты люка:
— Хорошо, — едва слышный, беззащитный шепот.
Вдруг входная дверь дома с грохотом распахивается. В коридор размашистыми, тяжелыми шагами влетает Артур. Мне хватает одного взгляда на его хищно заострившееся лицо, чтобы понять: всё пошло к черту.
— Смена сценария, — бросает он сквозь зубы, швыряя на ходу перчатки. — Нас прижали.
Я молча киваю, чувствуя, как внутри всё каменеет.
Ясмин
Над моей головой эхом разносятся невнятные голоса и тяжелые шаги. Люк распахивается, свет с верхнего этажа заливает пол, и внезапный глухой стук прорезает воздух. О нет. Меньше всего на свете я ожидала оказаться запертой в этом подземелье именно с ним. Но сейчас он стоит прямо передо мной.
Крышка люка захлопывается, и тонкие лучи света, пробивающиеся сквозь щели в потолке, заставляют искриться его золотистые кудри. Что мне делать? Поздороваться?
Я робко приподнимаю руку:
— Привет, — шепчу я, словно еще вчера не угрожала сжечь его заживо.
Кровь мгновенно приливает к щекам, а сердце колотится так бешено, что я боюсь, этот стук слышен даже снаружи. Артур ничего не отвечает. Он просто отходит к самому краю тесной каморки и прижимается спиной к стене. И на что я надеялась? На нём простая черная футболка, которая так плотно облегает грудь, что… Боже, кажется, её сшили прямо на нём.
Я поспешно отвожу взгляд, сажусь на пол как можно дальше от него и буквально тону в оглушительной тишине, окутавшей нас. Стоп. А почему он вообще здесь, со мной? Набравшись смелости, я прочищаю горло и тихо спрашиваю:
— Тебя Элайджа прислал?
Он смотрит исключительно в пол и лишь сквозь зубы цедит:
— Мы не обязаны разговаривать.
Я судорожно глотаю воздух. Впрочем, пожалуй, я это заслужила. Я ведь даже ни разу не поблагодарила его за то, что он спас меня от тех троих подонков. А если вдуматься… наши пути постоянно пересекаются именно тогда, когда я нахожусь на волосок от гибели. Когда я бросилась в воду за Лоффи, потеряла равновесие и начала тонуть, именно он вытащил меня на берег. И когда те мужчины схватили меня, он убил их.
— Слушай… — бормочу я. — Мне жаль, что я наговорила тебе тогда. Я была очень напугана и…
— Не нужно, — выдыхает он, бесцеремонно обрывая меня на полуслове.
Его затылок покоится на стене, а глаза устремлены куда угодно, только не на меня. Он ведет себя так, словно я вызываю у него глубокое отвращение, и он физически не выносит моего вида.
— Нет, мне это нужно, — настаиваю я. — Я прошу прощения за свои слова и спасибо, что вмешался.
На его губах на мгновение проскальзывает странная, ностальгическая улыбка — какая-то мысль явно промелькнула в его голове, — но он тут же снова замыкается в своем непроницаемом молчании.
Я подтягиваю колени к груди.
— Я знаю, что мы начали не с той ноты… — шепчу я. — Мы ведь даже толком не представились друг другу…
— В этом нет никакой необходимости.
— Ясмин, — упрямо перебиваю я. — Ясмин Дорси. А ты, должно быть, Артур…?
Он тяжело вздыхает:
— Ты ждешь, что я назову тебе свою фамилию?
Чертовски трудно общаться с человеком, который принципиально не желает смотреть тебе в глаза. Он так отчаянно избегает моего взгляда, что я начинаю верить, будто внушаю ему брезгливость. Да нет, наверняка так и есть.
— Я прошу слишком многого?
Мой вопрос снова повисает в воздухе, оставшись без ответа. Великолепно. Внезапный приступ кашля заставляет меня сжаться в комок — скопившаяся здесь пыль забивает легкие и нещадно дерет горло. Я тянусь к сумке, достаю бутылку воды и делаю несколько глотков. Убирая её обратно, я натыкаюсь взглядом на плюшевую голову игрушки — той самой, из-за которой Артур устроил Лоффи форменный террор. Я тихо вздыхаю. Я ведь заново сшила её, чтобы вернуть ему при первой же возможности, но…
Бум. Бум. Бум.
Я мгновенно вскакиваю на ноги, сердце уходит в пятки. Пальцы Артура молниеносно скользят к поясу, и он большим пальцем ласкает рукоять ножа. Прямо над нами раздаются тяжелые, методичные удары. Солдаты? От каждого их шага сверху посыпалась мелкая пыль, забиваясь в ноздри. Я крепко прижимаю ладонь к губам, из последних сил подавляя желание чихнуть. Шаги наверху постепенно затихают, а затем и вовсе исчезают.
— Они ушли? — шепотом выдыхаю я.
Желваки на его лице заостряются:
— Пока да. — Он убирает руку от ножа.
Я делаю глубокий вдох, узел в желудке немного ослабевает, и сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. Как ему удается оставаться настолько хладнокровным? Он снова скрещивает руки на груди и закрывает глаза, откинув голову назад. Ведет себя так, будто в этом мире вообще нет ничего, что могло бы его удивить или испугать. Я сажусь обратно на пол, обхватив руками дрожащие колени.
— Находясь здесь, со мной, ты рискуешь… Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, чувствуя, как по позвоночнику пробегает ледяная судорога. Из моего рта вырывается крошечное облачко пара, и я сильнее кутаюсь в пальто. Подземелье стремительно вымерзает. — Т-тебе нравится играть со смертью? Находишь это забавным?
— Почему ты дрожишь? — его резкий голос разрезает тишину.
— Во-вопрос скорее в том, почему не дрожишь ты, — поправляю я его. — Тебе вообще не холодно?
Артур открывает глаза и быстро осматривает углы:
— Они обыскивают дом. Должно быть, задели переключатели в комнате и вырубили отопление.
На нём нет даже куртки, но от пронизывающего холода здесь зуб на зуб не попадает почему-то только у меня. Я вздыхаю, чувствуя, как мороз безжалостно пробирается под самую кожу.
— Твои губы… — тихо произносит он.
Я поднимаю голову, непрерывно стуча зубами. Какая же дура. Я-то наивно решила, что он соизволил снизойти до меня, а он по-прежнему гипнотизирует плитку на полу.
— …Они синеют.
Я с трудом размыкаю онемевшие губы, и даже это короткое движение причиняет тупую боль:
— Ты говоришь это, даже не имея сме-смелости посмотреть на меня.
Веки наливаются свинцом, я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь удержать ускользающее сознание, и делаю вдох.
— Твое присутствие раздражает, — сухо отрезает он.
— Тогда за-зачем ты здесь? — отчетливо, с трудом выговариваю я. Тело настолько оцепенело, что я рискую прикусить собственный язык.
— Потому что кое-кто считает, что ты нуждаешься в защите.
Я даже не знаю, что мне делать: радоваться тому, что он наконец начал отвечать на мои вопросы, или оскорбиться, ведь меня только что назвали обузой, которую он обязан защищать против воли.
Я шумно выдыхаю:
— Мне не нужна никакая дурацкая защита.
Артур резко опускает руки, его глаза наконец встречаются с моими, и в их глубине вспыхивает яростная искра, напрочь раскалывая его привычную маску безразличия.
— Что? — я удерживаю веки открытыми из последних сил, совершенно не чувствуя пальцев рук и ног. — П-почему ты т-так на меня смотришь?
Он приоткрывает рот, но тут же захлопывает его. Кажется, внутри него рвется наружу какая-то невыносимая, болезненная тирада, но он силой подавляет её, вновь скрываясь за глухой стеной молчания. Опять. Хотя, видит бог, я не сказала ничего крамольного. Меня сотрясает очередной приступ дрожи, я бессильно опускаю щеку на колени, а мое дыхание превращается в слабый, едва уловимый шелест.
Мне хочется просто поспать. Буквально минуту. Одну или две… Я закрываю глаза, позволяя звенящей тишине убаюкать себя, пока ледяной холод метр за метром захватывает мои мышцы. Запертая в этой леденящей броне своего тела, мысль о том, чтобы снова открыть глаза, кажется мне чем-то бесконечно далеким и невыполнимым.
Вдруг руку пронзает легкое покалывание. Я инстинктивно сжимаю пальцы, и волна восхитительного, спасительного тепла мгновенно разливается по всему телу. Я тихо стонаю, когда густой, терпкий аромат мускуса заполняет мои легкие, пьяня каждую клеточку существа. Боже, дышать еще никогда не было так сладко. Я сильнее впиваюсь пальцами во что-то, мои подушечки скользят по горячей, мягкой поверхности. Стоп. Где я?
Я распахиваю глаза. Если бы прямо сейчас существовал способ вырыть под собой землю и провалиться сквозь нее, я бы сделала это не задумываясь. Моя щека покоится прямо на широкой груди Артура, рука намертво обвивает его торс, а сама я калачиком свернулась на его коленях. Лицо мгновенно вспыхивает пунцовой краской — слава богу, из такого положения он не может его видеть.
— Проснулась, — шепчет он.
От его низкого, хриплого голоса грудная клетка под моей щекой ощутимо вибрирует, и я сгораю от еще большего стыда. Как он понял? Может, просто догадался? Что, если я замру и…
— У тебя всегда так бешено стучит сердце?
Я с трудом сглатываю слюну и поднимаю голову. Он слегка наклоняет лицо, заглядывая мне прямо в глаза. И, видит бог, лучше бы он продолжал игнорировать меня. Как мне теперь объяснить этот грохот в ушах и то удушающее чувство, будто я стою перед ним абсолютно прозрачная, вывернутая наизнанку?
— К тебе возвращается цвет, — он наконец отводит взгляд, и внутри меня разливается колоссальное облегчение. — Ты была уже синей.
— Ты… ты пересел сюда специально?
— Ты отключилась. Я перестал слышать твой пульс, — он тяжело вздыхает. — И мне совсем не улыбается, чтобы Элайджа решил, будто я тебя придушил.
Я покорно киваю:
— Сколько прошло времени?
Он кривит губы:
— Два часа.
Я бледнею. Скоро нужно забирать Лоффи из школы, я не могу провести остаток дня, прячась в этой сырой норе. Я судорожно сжимаю руки, но мои пальцы упираются в его предплечье, и я со свистом отдергиваю их. Какая же я идиотка, я ведь до сих пор висну на нём!
— Прости, я сейчас же отойду.
Я упираюсь ладонью в пол, и ледяной холод плитки заставляет меня судорожно вздрогнуть.
— Если хочешь снова заработать гипотермию — валяй.
Он небрежно закидывает ногу на ногу, а я уставлюсь на него в полном шоке. Его тело излучает какое-то неестественное, почти первобытное тепло. Он абсолютно неуязвим для этого жуткого холода, и я понятия не имею, как, черт возьми, это объяснить.
— Ты… — шепчу я. Медленно, дюйм за дюймом, я протягиваю руку к его лицу и едва уловимо касаюсь кончиками пальцев его подбородка. — …Ты просто огненный, — выдыхаю я, не веря собственным ощущениям.
Он резко перехватывает мое запястье и с силой прижимает мою ладонь к своей груди:
— Я позволил тебе приблизиться исключительно из-за критической ситуации. Но никто не имеет права так ко мне прикасаться.
Я ошарашенно хлопаю ресницами.
— Извини… — вырывается у меня слабый вздох.
В ту же секунду дикая, раскаленная вспышка прошибает мой мозг. Я со свистом стискиваю зубы от неописуемой, парализующей боли.
Губы Артура шевелятся, но его голос доносится до меня словно сквозь толщу воды. Я судорожно прижимаю ладонь к виску, не в силах вымолвить ни звука, пока по моей щеке катится одинокая слеза.
«Значит, никто не имеет права прикасаться к тебе…»
Тысячи острых игл одна за другой вонзаются в мое сознание, безжалостно выталкивая на поверхность чужие, пугающие образы, которые буквально разрывают мне череп. Я мертвой хваткой вцепляюсь в плечи Артура, беззвучно крича от невыносимой муки.
Он крепко, до хруста прижимает меня к себе, так что мои губы практически касаются основания его шеи. Я зажмуриваюсь и стонаю от судорог, которые выкачивают из меня последние остатки сил.
«Тебе можно касаться меня всегда, Лавиния».
Я резко вздыхаю. Боль мгновенно отступает, и спасительный кислород вновь наполняет мои легкие. Я открываю глаза и медленно разжимаю пальцы, покрытая крупной дрожью от корней волос до кончиков пальцев. Что это, черт возьми, было?! Еще одна слеза катится по щеке — я оказалась в заложниках у чужого, властного и пугающего призрака.
С удушающим комком в горле я тону в янтарных омутах глаз Артура, чувствуя, как черная пустота внутри меня разрастается до космических масштабов.
Щелчок.
Я резко поворачиваю голову. Крышка люка со скрипом откидывается, и яркий свет заливает плитку пола.
— Они закончили, — Элайджа делает нам знак подниматься.