Из-за меня каждая твоя жизнь и каждое твое земное воплощение обречены познавать лишь боль и страдания. Они клеймят тебя Невестой Зла». А всё, что ты сделала, — это просто полюбила меня.
— Письмо номер 68
Артур
Гренландия
Вирджиния
Я молча провожаю взглядом королевские флагманы, уходящие в открытое море. На причале остался лишь наш корабль — тот, что должен вернуть домой меня и немногочисленный отряд гвардейцев, как только мы завершим последнюю формальность. Я смотрю на суровые гренландские пейзажи сквозь стекло автомобиля, который семья Олсен столь неохотно предоставила в наше распоряжение, и с горечью думаю о том, насколько этот визит уничтожил хрупкий мир между нашими землями.
Отношения с Гренландией всегда были мирными, но теперь варварские действия Верховного Жреца растоптали годы согласия. Обыски в жилых домах, вооруженные патрули на улицах и жестокое, скотское отношение к любому, кого заподозрили в нежелании подчиняться великому королевству Америка.
Габриэль, сидящий на переднем сиденье, тяжело вздыхает:
— Это плохо кончится. Сначала они осыпают их завуалированными угрозами, а теперь присылают нас раздавать королевские «дары» — и мы обязаны подчиниться. Как нам после этого смотреть Олсенам в глаза? Весь этот фарс — очередная грязная подлость, прикрытая фальшивым благодетелем.
Я утыкаюсь лбом в холодное стекло:
— Он делает это намеренно. Хочет запугать местных и одновременно наказать меня.
Алекс, крутящий руль, недоуменно качает головой:
— С какой стати ему наказывать тебя?
Потому что во мне он видит следующую мишень. Я лишь неопределенно передергиваю плечами:
— Я не вхожу в число его любимиц.
Я с трудом узнаю улицы, хотя мы проезжали здесь всего пару часов назад во время облавы. Стены домов изуродованы агитационными плакатами против Зла, мусорные баки перевернуты, почтовые ящики сорваны с петель, а письма раскиданы по обледенелому асфальту. Кое-где собираются небольшие группки местных жителей — в их опустошенных, серых от потрясения глазах читается немой шок. Они молча сдирают листовки и наводят порядок после погрома, устроенного нашей гвардией.
На краю обледеневшей дороги сидят двое маленьких детей. Их рты испуганно приоткрыты, а взгляды блуждают по руинам их привычного мирного дня. Я сжимаю зубы от этого зрелища. В их глазах затаилась глубокая, звенящая обида, но осторожность заставляет их молчать даже перед лицом обнаглевших чужаков, ворвавшихся в их дома. Душная, неподъемная тяжесть давит мне на грудную клетку. С каким лицом мы теперь будем передавать им эти жалкие мешки с зимним пайком?
— Приехали, — голос Габриэля вырывает меня из оцепенения, заставляя желудок сжаться в тугой узел.
Я поднимаю голову. Перед нами медленно открываются тяжелые ворота резиденции Олсен. Навстречу машине выходят двое мужчин в густых меховых парках. На их лицах написано брезгливое отвращение, которое они даже не пытаются скрыть.
Алекс опускает стекло:
— Гуманитарный груз от королевства Америка.
— Груз? — один из мужчин хищно скалится, обмениваясь с напарником быстрым взглядом, полным ярости и недоумения. И я не могу их винить.
Я выхожу из салона под их тяжелыми, пристальными взглядами. Открываю багажник, беру тяжелые холщовые мешки и протягиваю им:
— Мы всего лишь выполняем приказ. Мы прекрасно поймем, если вы откажетесь их принимать. Но, думаю, и в ваших, и в наших интересах закончить этот визит как можно скорее.
Один из гренландцев утыкается взглядом в золотую брошь с королевским гербом на моей груди. Несколько секунд он колеблется, но затем резко забирает мешки из моих рук и коротко кивает товарищу. Узел в моем животе немного ослабевает. Габриэль выходит наружу, помогая разгрузить остальное. Наличие на нём военной формы заставляет мужчин окончательно окаменеть — они демонстративно избегают даже случайного касания с ним. И они правы. На нём та же форма, в которой всего час назад другие солдаты приставляли стволы к головам их соседей.
— Мы поможем занести их внутрь…
— Не нужно, — твердый, хлесткий женский голос обрывает меня на полуслове.
Аласи Олсен стремительно шагает к нам. Она останавливается в паре метров, брезгливо окинув взглядом мешки у моих ног, и кривит губы:
— Ваш корабль уже на причале. Не думаю, что стоит заставлять капитана ждать. Я права?
В её глазах полыхает пожар первобытной ненависти, но она сдерживает его с такой филигранной точностью, словно днями репетировала эту маску перед зеркалом. Она натягивает на губы вежливую, пустую улыбку.
Я покорно киваю:
— Мы уходим.
Габриэль направляется к водительской двери, я тянусь к ручке задней, как вдруг морозный воздух прорезает рев мощного автомобильного двигателя. Мимо ворот на бешеной скорости проносится внедорожник. На мгновение стекло со стороны пассажира опускается, и мое дыхание застревает в горле, превращаясь в сиплый свист.
Два чистых голубых глаза. Длинная, разметавшаяся по плечам золотистая грива волос. Точная, абсолютная копия той девушки, которую я оплакивала долгие месяцы.
Её взгляд пересекается с моим лишь на долю секунды, после чего она равнодушно отворачивается, уставившись на дорогу впереди. Я мертвой хваткой вцепляюсь в дверцу машины, чувствуя, как колени превращаются в желе, а легким не хватает воздуха.
Аласи мгновенно делает шаг в сторону, полностью перекрывая мне обзор, и скрещивает руки на груди с откровенной угрозой:
— Еще раз спасибо за ваши дары.
Я отчаянно пытаюсь заглянуть ей за спину, но внедорожник уже скрылся за поворотом. Меня бьет такая крупная, неконтролируемая дрожь, что мне приходится сделать колоссальное усилие над собой, чтобы просто залезть в салон. С бешено колотящимся сердцем я проваливаюсь в глухой, темный омут, из которого больше нет возврата.
Она жива. Лавиния жива.
Королевство Америка
В глазах всё плывет от дикой, удушающей усталости. Веки кажутся свинцовыми. Внезапное легкое прикосновение к предплечью заставляет меня вздрогнуть и с трудом открыть глаза.
— Сколько чашек кофе ты выпила с утра? — шепотом спрашивает Тереза, сидящая по правую руку от меня.
— Недостаточно. Ночью не удалось сомкнуть глаз. Я бы всё отдала, чтобы поспать хоть пару часов, но, если я пропущу его семинар о природе Зла, Верховный Жрец сочтет это за открытый акт государственной измены.
Огромная потоковая аудитория забита до отказа. Повсюду сидят его фанатичные послушники — их белоснежные сутаны до боли режут глаза, резко контрастируя с черными платьями нас, дворцовых слуг, которых заставили молча стоять живым щитом в самом конце зала. Студенты лихорадочно строчат лекции, пока Жрец с пафосным, экстатическим упоением декламирует строки из писаний.
— Я не понимаю, какого черта новая Драма заставляет нас торчать на этих проповедях, — едва слышно ворчит Тереза. — Это вообще не наши обязанности. Какого смысла стоять здесь как безжизненные манекены, когда во дворце гора невыполненной работы? Анжелина никогда бы не устроила подобный бред.
Я тихо вздыхаю. Это правда. Анжелина была нашей защитой, она жестко разграничивала влияние церкви и королевской власти во дворце. Теперь же эта грань стерта в порошок — Жрецы практически сожрали трон.
Один из послушников на заднем ряду тянет руку, резво встает и задает вопрос:
— Святой отец, но почему абсолютно каждый человек, который хоть раз соприкоснулся со Злом, неизбежно несет на себе клеймо проклятия?
Верховный Жрец расплывается в сытой, хищной улыбке:
— Блестящий вопрос, Брайан! — в его голосе сквозит неприкрытый восторг. Он неторопливо спускается по проходу между рядами. — Пожалуй, я объясню это на максимально наглядном, историческом примере. На примере Невесты Зла.
Каждая мышца в моем теле каменеет. Мимолетный, призрачный образ её лица, который я только что видела в Гренландии, вновь штормом врывается в сознание, зажимая сердце в тиски. Она жива.
— Невеста Зла была самой обычной, земной женщиной, — вещает Жрец, расхаживая по залу. — Из выдающегося в ней была лишь красота, которую глупцы называли чистой и ангельской. Но она совершила самый страшный, смертный грех: она полюбила величайшее и самое кровожадное чудовище в истории человечества. И что говорят наши Священные Тексты на этот счет? Ну же, порадуйте меня своими знаниями.
В зале взметается несколько рук.
— Слушаю тебя, Теодор.
Студент вытягивается в струнку:
— Существует два канонических толкования. В одних писаниях говорится, что она до последнего не верила в истинную сущность Зла, в других же — что она прекрасно знала, кем является её избранник, но всё равно продолжала слепо любить его.
— В точку, — Жрец резко останавливается. Его скользкий, маслянистый взгляд медленно сканирует дальние ряды и впивается мне прямо под кожу. — Вам может показаться несправедливым, что женщину карают за то, чего она, возможно, не осознавала. Но вы должны помнить: Священное Писание — это хирургически точный, беспристрастный инструмент. Оно безошибочно видит вину там, где обыватель слеп.
Я незаметно сжимаю кулаки так, что ногти вонзаются в ладони. Жрец упорно сверлит меня глазами, отчаянно пытаясь поймать малейшую дрожь на моем лице или минутную слабость.
— И Лавиния Лайен виновна. Виновна в том, что посмела его полюбить.
По залу проносится согласный гул послушников, они усердно кивают и конспектируют слова учителя. Единственные, на чьих лицах нет и тени восторга, — это мы. Шеренга дворцовых слуг и несколько королевских гвардейцев личной охраны. Те немногие, кто помнил Лавинию Лайен как верного друга, добрую коллегу и простую девушку, с которой мы годами делили тяготы дворцовой службы.
Жрец наконец теряет ко мне интерес и поворачивается к кафедре:
— И за этот грех она была проклята. Проклята на вечный круг перерождений, где каждое её новое воплощение будет соткано исключительно из боли, лишений и страданий. Всё ради того, чтобы она никогда больше не смогла познать истинную любовь и воссоединиться со своим чудовищем. Потому что… кто-нибудь из вас знает, что произойдет, если Зло и его Невеста найдут друг друга в одной из жизней?
В аудитории воцаряется звенящая, гробовая тишина.
— Если вы вдумаетесь, проклятие веками филигранно предотвращало их встречу. В каждой из прошлых жизней Невеста обрывала свое существование задолго до того, как успевала пересечься с ним. А само Зло вычислялось и уничтожалось Королем при первых же признаках пробуждения — пока оно еще слабо, уязвимо и не имеет полного доступа к своей первородной силе. И у этой вечной изоляции есть сакральная причина, о которой знают единицы, — он поправляет очки на переносице. — Зло повелевает тем самым адским пламенем, которым оно когда-то было выжжено и низвергнуто с Небес. Но если его Невеста вернется к нему… ни одна армия мира, ни одно королевское войско не сможет сдержать их натиск. Потому что она тоже получит полный, безграничный доступ к его огню.
Мой рот испуганно приоткрывается, а челюсть буквально идет вниз. Точно такая же волна немого шока и оцепенения накрывает всех слуг вокруг меня. Что это, черт возьми, значит? Желудок скручивает в тугой, болезненный канат.
— То есть… она тоже сможет сжигать нас заживо?! — испуганно выкрикивает студент с центрального ряда. Среди послушников начинается паника.
— Тихо! Соблюдайте порядок! — повышает голос Жрец, призывая зал к тишине. — Её пламя отличается от первородного огня Зла. Она способна лишь черпать его из него, а это значит, что в одиночку, без своего монстра под боком, она абсолютно беспомощна. Такого воссоединения еще никогда не случалось в истории, поэтому наши данные поверхностны и гипотетичны. Всё, что мы знаем наверняка: Зло само по себе — это оружие массового поражения, способное стирать с лица земли целые государства. Но Зло и его Невеста вместе… — он делает глубокий вдох, и его лицо искажает гримаса первобытного ужаса. — …Это тотальная, необратимая катастрофа для всего человечества.
Тайна, которую я храню в своей груди, начинает душить меня с такой силой, что каждый новый вдох превращается в изощренную пытку. Кислород попросту не доходит до легких. Я незаметно опираюсь спиной о каменную стену, судорожно пытаясь выровнять дыхание. Нельзя выдать себя. Только не сейчас.
— Впрочем, у нас нет причин для беспокойства! — победоносно резюмирует Жрец, и на его лицо возвращается самодовольное выражение. — Наш доблестный Король надежно защитил свой народ. Он лично казнил девку, и теперь она больше никогда не представит для нас угрозы.
Я содрогаюсь. Облегчение, разом озарившее лица присутствующих в зале, вызывает у меня такое глубокое, физическое отвращение, что глаза начинает нестерпимо щипать от подступающих слез. Мне нужно уйти. Срочно.
— Тереза… — выдавливаю я сквозь крепко сжатые зубы. Дыхание перехватывает, а на лбу выступают крупные капли холодного пота.
Коллега сочувственно сжимает мое плечо: — Иди, мы тебя прикроем.
Я хочу поблагодарить её, но язык словно прирос к гортани — я не способна вытолкнуть ни единого звука. Сделав шаг назад, я незаметно выскальзываю из душной аудитории и практически бегом устремляюсь в сторону королевской кухни. Сейчас там не должно быть ни души, и это мой единственный шанс. Как я вообще смогу объяснить кому-то этот удушающий, первобытный ужас, который прямо сейчас заживо сжирает меня изнутри?
Я держусь на ногах исключительно благодаря остаткам силы воли, буквально волоча собственное тело ступенька за ступенькой вниз по винтовой лестнице. Едва дыша, я влетаю на кухню. Пусто. Слава богу. Бессильно опустившись на высокий деревянный табурет, я упираюсь локтями в столешницу и судорожно запускаю пальцы в волосы.
— Я схожу с ума, — невнятно лепечу я в пустоту.
Это было наяву или мне всё привиделось в бреду? Я неистово мотаю головой. Нет, нет… я видела её собственными глазами и готова поклясться на чем угодно: это была она. Но ведь это физически невозможно! А если то, что наплел Жрец в аудитории, правда… Если она действительно жива, и он тоже… Меня с головой затягивает в глухие, вязкие трясины. В висках пульсирует тяжелая, пульсирующая боль, заставляя губы кривиться в гримасе муки.
Я поднимаю отяжелевший взгляд и замираю: прямо передо мной стоит человек, которого я меньше всего на свете хотела бы сегодня лицезреть.
— Ты меня игнорируешь?
Я испуганно вскакиваю с места, рефлекторно склоняю голову и тут же заставляю себя выпрямиться. — Ваше Высочество, — я судорожно прочищаю пересохшее горло. — Это кухня. Вам не положено здесь находиться.
— Это еще почему? Мне принадлежит каждый чертов сантиметр этого дворца, так с какой стати я не могу ходить там, где мне вздумается?
Я поспешно опускаю глаза. Больше всего на свете мне сейчас хочется просто раствориться в воздухе, лишь бы не сталкиваться с его проницательным взглядом и не отвечать на вопрос, который — я знаю наверняка — он мне сейчас задаст.
— Что ты от меня скрываешь?
— Ничего.
— Ты не смотришь мне в глаза, — в его голосе проскальзывают почти обиженные, резкие нотки.
Я едва заметно приподнимаю подбородок: — Этикет строго предписывает, что слуги…
— Как будто тебя когда-то волновал этот этикет, — раздраженно фыркает он. — Ты не считаешь меня своим Королем, и это ни для кого не секрет.
Я силой заталкиваю всю свою неуверенность и панику в самый темный угол сознания. Высоко поднимаю голову и твердо встречаю его взгляд: — Верховный Жрец уже предоставил вам подробный отчет о поездке, — чеканю я плоским, бесстрастным тоном, словно заученную реплику из чужого сценария, от которого не собираюсь отступать ни на шаг.
— И у тебя нет абсолютно ничего, что ты могла бы добавить от себя?
— Ничего, Ваше Высочество, — отрезаю я — жестко, прямо и бескомпромиссно.
И тут же решаю перехватить инициативу, пока в кухню кто-нибудь не зашел или пока Эдуард не возобновил свой допрос с пристрастием: — Но у меня есть вопрос.
Он удивленно выгибает бровь: — Спрашивай.
— Что вы имели в виду, когда там, в кабинете, сказали, будто в день казни Лавинии потеряли контроль над собственной рукой?
Эдуард слегка склоняет голову набок, скрупулезно изучая выражение моего лица, после чего медленно опирается поясницей о край стола. — Надо же. Это первый раз, когда ты сама задаешь мне вопрос или проявляешь хоть какой-то искренний интерес к тому, что связано со мной.
Он медленно, методично закатывает правый рукав своей королевской рубашки до самого локтя. — Я имел в виду именно это.
Я с трудом подавляю вздох: обширный, уродливый пласт багровой, грубо обугленной кожи кольцом обвивает его руку от локтевого сустава и выше.
Ясмин
Лоффи медленно ведет указательным пальчиком по строчкам, читая вслух и старательно подчеркивая карандашом ключевые слова. Кажется, это параграф по истории или естествознанию. В какой-то момент он поднимает на меня свои круглые глаза: — Правильно ведь, сестренка?
Я машинально киваю, и он тут же возвращается к чтению, хотя я понятия не имею, что там правильно, а что нет. Я поджимаю ноги под себя на стуле и делаю глубокий вдох. В моей голове, точно заезженная пластинка, без остановки крутятся чужие, не принадлежащие мне образы и совершенно чуждые эмоции. Я определенно схожу с ума. Возможно… возможно, это просто последствия того жуткого подвального холода и гипотермии. Да, точно. Должно быть, всё дело в этом.
— Это была чистой воды провокация, черт возьми! Ничего подобного раньше не случалось! До чего мы докатились? У нас ведь был договор о взаимном уважении, и теперь посмотрите на нас! — Ханс с размаху сдергивает с плеч тяжелое зимнее пальто и буквально рушится на диван, его зычный, громоподобный голос заполняет весь дом. — Нас просто растоптали их армией, как каких-то бесправных холопов! — взрывается он.
Мари входит в гостиную следом за ним, держа в охапке кучу скомканных, разорванных бумажных листов. — И что ты предлагаешь нам делать, Ханс? Объявить официальную войну одному из самых могущественных королевств на планете? — она тяжело вздыхает и свободной рукой стягивает с шеи шерстяной шарф.
Муж яростно качает головой: — Ну уж точно не сидеть молча, глядя, как они творят всё, что им вздумается! Это нас ни к чему хорошему не приведет. Ты видела, что они устроили на рынке? Эти гвардейцы налетели на нас так, словно мы — банда беглых убийц! Они разнесли в щепки весь прилавок Гиббсона только за то, что он отказался отойти в сторону по их первому щелчку!
Я мягко глажу Лоффи по спине, склоняясь к его уху: — Давай закончим с уроками чуть позже, ладно? Хочешь собрать тот большой пазл у себя в комнате? — шепчу я.
Мальчику не нужно повторять дважды. Он с готовностью захлопывает учебник, спрыгивает со стула и, победно вскинув правую руку вверх, с криком: «Макси-турбо!» скрывается в коридоре. Слава богу, он не задает лишних вопросов о том, что происходит вокруг. Я бы всё равно не нашлась, как объяснить ребенку весь этот кошмар.
Я поднимаюсь и выхожу к Хансу и Мари в гостиную, опускаясь в кресло напротив журнального столика. На их лицах застыла та же горькая, давящая обида, которую я видела у каждого соседа по пути домой, и от этого мне становится по-настоящему жутко. Я чувствую себя последней тварью, ведь я не могу быть честной даже с теми людьми, которые приняли меня в свою семью как родную.
— Ясмин, у тебя всё в порядке? Я писала тебе сообщения, но ты так и не ответила, — Мари садится рядом с мужем, сбрасывая на столик ворох разорванных бумаг.
— Я… — я испуганно каменею. Я ведь пряталась в подвале исключительно потому, что являюсь прямой причиной этой облавы. — Я просто… — Я судорожно сглатываю, не в силах с ходу сочинить очередную ложь. — А что это такое? — я тянусь рукой к столу и поднимаю один из обрывков.
Я глубоко презираю себя за ложь, особенно когда приходится врать тем, кто мне дороже всех на свете. Но в последнее время я только и делаю, что ухожу от ответов, громоздя одну чудовищную ложь на другую.
Ханс недовольно кривит губы: — Это остатки тех мерзких плакатов, которыми эти ублюдки заклеили весь наш район. Мы ходим и срываем их. Нам чужды их святые войны и охота на ведьм. Через несколько минут Олсены выйдут в прямой эфир, посмотрим, что они решат предпринять в ответ на это хамство.
Он берет пульт и начинает раздраженно щелкать каналами на телевизоре.
Мари согласно кивает: — Мы обязаны сохранить мир любой ценой. Королевство Америка пытается заразить нас тем же параноидальным страхом, в котором живут их собственные граждане, Ханс. Они хотят внушить нам, будто мы в смертельной опасности и только их фанатичные ценности способны нас спасти. Они наводнили наши улицы этими омерзительными листовками, надеясь отравить наши умы страхом. — Она устало качает головой и поднимается на ноги. — Горячий чай поможет мне хоть немного успокоить нервы. Ясмин, тебе налить?
Я молча киваю. Она уходит на кухню, а Ханс продолжает что-то сердито бормотать под нос, с силой вдавливая кнопки на пульте. Я аккуратно придвигаю к себе несколько клочков разорванных агиток, пытаясь составить их вместе, и перед моими глазами вырисовываются крупные буквы, выведенные кроваво-красной краской:
«Его тело принадлежит преисподней, монстр, восставший из пепла ради того, чтобы истребить нас всех».
Я беру другой кусок с обугленным краем, переворачиваю его, и слова складываются в новое, пугающее предложение:
«Он обманывает и подчиняет себе, прячась за человеческим обликом, но его дух осквернен величайшим проклятием».
Так вот, значит, на кого они охотятся с таким остервенением? Остальные фрагменты текста безнадежно уничтожены, мне удается разобрать лишь одну короткую строчку в самом низу:
«Вечный враг нации: Зло».
А прямо над текстом, на уцелевшей половине листа, красуется детальный карандашный набросок мужского лица.
Я резко хмурюсь. Мое сердце пропускает удар. Почему этот портрет кажется мне до боли, до безумия знакомым? Этот характерный излом бровей, застывший в вечно хмуром, суровом выражении; этот разрез больших глаз и четко очерченные, резкие скулы…
Я сильнее сжимаю бумагу пальцами и зажмуриваюсь, чувствуя, как реальность уходит из-под ног.
— Держи, милая, — Мари аккуратно ставит передо мной чашку с дымящимся чаем и садится обратно на диван. — Не забивай себе голову этой грязной пропагандой, выбрось в мусор.
— Началось! Включают трансляцию конференции, — громко объявляет Ханс, прибавляя звук на телевизоре.
Они оба мгновенно приковывают взгляды к экрану. Я медленно подношу чашку к губам, но мои глаза намертво прикованы к карандашному рисунку мужчины, который, если верить листовке, способен уничтожить всё человечество.
Где же я его видела…?
Я застыла, оказавшись в абсолютном плену у этого портрета, который одновременно притягивал меня с неведомой силой и внушал дикий, безотчетный ужас.
Спустя полчаса я стою перед входной дверью дома Олсенов. Она, как обычно, гостеприимно приоткрыта.
Я несмело стучу по косяку пару раз: — Извините, можно войти?
— Да ты вообще ничего не смыслишь в этом! — яростно орет из глубины дома Нанук.
— О, это я-то ничего не смыслю?! — тут же взрывается в ответ Аласи.
Я тихо проскальзываю внутрь, прикрывая за собой дверь, и иду на звук их голосов, которые безжалостно сталкиваются в яростной, непримиримой словесной дуэли. Замерев на самом пороге гостиной, я наблюдаю, как брат и сестра буквально рвут друг друга на части, обмениваясь ядовитыми репликами.
— Да к черту всю эту вашу дипломатию! — в сердцах рявкает Нанук, резко взмахивая руками. — Ты же сама всё видела! Этот ублюдок нам прямым текстом подтвердил, что это именно он приложил руку к убийству нашего отца!
Я невольно сжимаюсь. Пожалуй, мне стоило незаметно уйти и перенести наш разговор на другой день. Мы ведь договаривались встретиться именно сегодня, чтобы Олсены помогли мне разобраться, что за чертовщина происходит со мной и откуда в моей голове берутся эти пугающие аномалии.
— Я сидела прямо рядом с тобой, кретин! — кричит в ответ Аласи, и её голос срывается от подступающих слез. — Ты думаешь, мне было легко улыбаться этому подонку, когда мне хотелось до хруста вонзить кинжал прямо ему в грудь?! Самую большую и тяжелую жертву ради безопасности нашего народа сейчас приношу я, пока ты устраиваешь свои бесполезные, показушные истерики!
Я испуганно приоткрываю рот. Да, сейчас определенно лучший момент для того, чтобы тихо исчезнуть.
Нанук резко обхватывает себя руками за ребра, и его грудь содрогается в глухом, истерическом смехе: — Ну конечно! Великое королевство Америка убивает нашего отца, затем заявляется в наш собственный дом, чтобы наглядно напомнить, где наше место, а мы что должны делать? Покорно склонить голову? Какая потрясающая, блестящая стратегия, дорогая сестренка! Отец бы точно гордился твоей «отвагой»!
Щеки Аласи мгновенно вспыхивают густым, пунцовым румянцем. — Во-первых, прикуси язык и не смей разговаривать со мной в таком тоне, — чеканно, с расстановкой произносит она. — Во-вторых, как, по-твоему, отец умудрялся удерживать этот хрупкий мир на протяжении стольких лет? И в-третьих: мы не станем ввязываться в войну, которую сейчас попросту не способны потянуть. Ты уяснил это, Нанук Олсен? Я вступаю в бой только тогда, когда на сто процентов уверена в своей победе. А до тех пор засунь свой уязвленный гордый норов куда подальше.
Я делаю осторожный шаг назад, затем еще один и еще. Лучше мне уйти прямо сейчас и вернуться в другой ра…
— Ясмин, идем, я тебя провожу. Если я побуду в одном помещении с этим кретином еще хоть минуту, у меня откроется язва, — хлесткий голос Аласи заставляет меня буквально прирасти к полу.
Она стремительно шагает в мою сторону, намеренно избегая встречаться со мной взглядом. Я молча следую за ней по длинному коридору. Должна ли я хоть как-то прокомментировать то, что только что невольно подслушала? Я едва заметно качаю головой. Нет. Это исключительно их семейные дела, и мне не следует совать туда свой нос.
— Ты уж прости нас, но этот визит Жреца принес кучу проблем и перевернул всё вверх дном, — тяжело вздыхает Аласи.
Я понимающе киваю. Она идет настолько быстро, что мне приходится практически бежать, чтобы не отставать. Очевидно, так она пытается выплеснуть остатки кипящей внутри ярости и фрустрации. — Я понимаю, — тихо шепчу я. — Правда, я вовсе не собиралась подслушивать. Я уже собиралась уходить.
Аласи резко сворачивает за угол, и мы оказываемся в просторном, залитом мягким светом зале. По периметру тянутся массивные стеллажи, доверху забитые книгами, которые расставлены в идеальном, безукоризненном порядке. Я никогда раньше не бывала в этой части их огромного дома.
— Уходить? Куда это? Неужели ты решила сбежать прямо перед началом нашего первого занятия? — неожиданно шутит она, и её голос мгновенно обретает прежние, привычные и теплые нотки.
Она останавливается в самом конце библиотеки, где прямо перед нами открывается крутой зев винтовой лестницы, уходящей глубоко вниз. Я послушно следую за ней, преодолевая ступеньку за ступенькой, и мы спускаемся в просторное подземное помещение. Похоже, это бывший подвал, который Олсены полностью переоборудовали под высокотехнологичный тренировочный зал.
Повсюду аккуратно разложены плотные маты, подвешены тяжелые боксерские груши, стоят ростовые тренировочные манекены, а стены буквально усыпаны стендами с холодным и огнестрельным оружием самых разных калибров и размеров. Я потрясенно распахиваю глаза, оглядываясь по сторонам. Куда, черт возьми, я вообще попала?
Аласи мягко опускает ладонь мне на плечо: — Ну как тебе? Нравится? У тебя такой вид, будто ты увидела призрака.
— Ну… скажем так, я не сталкиваюсь с подобным каждый день.
— Тут ты права, — соглашается она. — Но поверь, здесь нет ничего страшного. В этих стенах каждый из нас может показать всё, на что способен — и лучшее, и худшее. Здесь ты никого не покалечишь, но зато сможешь наконец разобраться, что именно в тебе пробудилось, а главное — как этим управлять.
— А где Артур и Элайджа? — я оглядываю полупустой зал, но не вижу парней.
Аласи приподнимает руку и указывает куда-то в дальний правый угол: — Сейчас закончат разминку и полностью в твоем распоряжении.
Я поворачиваю голову, и у меня в буквальном смысле отвисает челюсть. Элайджа с умопомрачительной, сверхчеловеческой скоростью выпускает стрелу за стрелой, без промаха поражая хаотично движущиеся мишени. И это не удивило бы меня так сильно, если бы не один нюанс: он висит под самым потолком вниз головой, зацепившись ногами за толстый трос.
— О боже… — едва слышно выдыхает моя грудь.
Но в ту же секунду серию глухих, ритмичных ударов заставляет меня перевести взгляд чуть ниже. Прямо под Элайджей установлена специальная баллистическая машина, которая на бешеной скорости выстреливает острыми стальными лезвиями прямо в Артура. Он лишь слегка наклоняет голову вправо — и смертоносное лезвие со свистом пролетает в каком-то миллиметре от его щеки. Затем он резко разворачивается спиной к установке и, даже не глядя, плавными, отточенными движениями уклоняется от целого веера последующих ударов. Как, черт возьми, это вообще возможно?! Его мягкие губы трогает едва заметная полуулыбка, а черты лица кажутся абсолютно расслабленными и безмятежными. Он на лету перехватывает рукоять последнего летящего в него ножа и ловко прокручивает его между пальцами.
— Мы ждали тебя.
Его низкий, бархатный голос раскатистым эхом отдается где-то глубоко у меня внутри.