После разговора с Гектором мне до отчаяния хотелось увидеться с Калленом. Я послала записку: вместо спарринга — шпионить вместе. Он ответил, что слышал слух: по ночам в гроте для государственных обедов идут работы, и ему нужно понять, что замышляет Имоджен.
Я надеялась поговорить о подменышах, но стоило нам спуститься в катакомбы, как он сразу ушёл в военные темы: как Огнь и Пустота тренируются вместе, какие молодые фейри подают наибольшие надежды — Эдрик, говорят, впечатлил всех настолько, что получил командование эскадроном, — и кто из моих новеньких в Доме Крови способен встать в строй нашей объединённой армии. Он редко был столь разговорчив, и я подумала, не нервничает ли он из-за беседы, которой нам неизбежно предстоит.
— Иллюзии тоже тренируют войска, — сказал Каллен, пока мы шли рядом. — Имоджен велела Ульрику подтянуть их до стандарта. Слышал, он привлёк Торина консультантом.
Я поморщилась:
— Ничего хорошего. Разве он не курирует Солнечных Солдат?
— Да, но за месяц не перекроешь столетия благодушного запущения. К тому же Торин специалист по тому, в чём сильны Солнечные Солдаты: засады и точечные удары. Он сделает войска Иллюзий крепче и дисциплинированнее, но в строевом сражении он не мастер.
Коридор сузился, пол пошёл буграми. Я упёрлась ладонью во влажную стену, ступая осторожно.
— Свет тоже начал тренировки? — спросила я.
Он глянул на меня с иронией:
— Они их и не прекращали.
— Я боюсь, что Гвенейра теряет позиции в Доме Света, — призналась я. — Лара говорит, они чуть не отравили её во второй раз. Мы выяснили: яд парализует сердце и лёгкие. Действует медленно, но как только начинаются первые симптомы — редкий пульс, затруднённое дыхание — через полчаса наступает смерть.
Плечо Каллена задело моё — проход так сузился, что нас буквально прижало друг к другу.
— Она не победит, — произнёс он без обиняков. — Мысль была хорошая, но ей верна лишь треть дома, а Аккорд кончается чуть больше, чем через две недели. Это вопрос времени, когда очередная попытка удастся.
Я успела привязаться к Гвенейре. А ещё важнее — Лара её любила, несмотря на поддержку Друстана. Я редко видела Лару такой живой, как когда она пересказывала книги Гвенейры, её находки или их разговоры на приёмах.
Я нахмурилась — закралось подозрение. Лара слишком часто говорила о Гвенейре.
Носок моего сапога зацепился за кривую плиту. Я клюнула вперёд — и в ту же секунду рука Каллена обвила мою талию, рывком притянув к его груди. Потребовалось несколько мгновений, чтобы снова встать крепко.
— В порядке? — шепнул он.
Я была прижата к нему так близко, что чувствовала, как поднимается и опадает его грудь. Я сжала пальцами предплечье, запиравшее меня в стальном кольце, затем кивнула:
— Да. Спасибо.
Отпускать его руку не хотелось. Он тоже не двигался.
Секунды тянулись, и молчание тяжело налегло на нас. Я слишком остро чувствовала плоть под пальцами — и тонкий, дурманящий запах, прилипший к нему.
С ним было слишком хорошо.
Он резко отпустил меня:
— Смотри под ноги. Впереди тоже неровно.
А ведь он видит в темноте. Мой мир ограничивался мутным кругом света от ключа, а он мог смотреть прямо в кромешную черноту катакомб.
Я воспользовалась коварным полом как предлогом уткнуться взглядом вниз — вдруг щёки вспыхнули.
— Насчёт грота, — выговорила я, меняя тему с изяществом моего шага. — Думаешь, Имоджен затеяла что-то мерзкое? Может, просто украшает под свой вкус.
Каллен не выглядел смущённым из-за только что случившейся сцены — впрочем, его вообще редко что смущало.
— Я как раз и боюсь её «вкуса», — сказал он, легко подстраиваясь под мой шаг, будто ничего и не было.
— Она любит розовое.
— Лишь бы к нему не прилагалось кипящее масло.
Я вскинула взгляд. Свет ключа заскользил по его лицу, высветил скулу и острый излом челюсти. Не поймёшь, шутит ли — с Калленом это всегда сложно.
— Кипящее масло? — уточнила я.
— Старый приём обороны. Фронтальный штурм срывается, когда сверху начинает изливаться такое. — Он чуть повернул ко мне голову, и свет поймал остальное — и меня опять пронзила мысль, какой же он красив. Чертёж лица строг и почти суров, а глаза… в них можно утонуть.
Хватит, одёрнула я себя. Перестань так думать.
— Люди так не делают? — спросил он.
— Что именно? — я потеряла нить.
— Масло. Слышал, в осаждённых замках так и поступали.
Он говорил об убийствах, а я разглядывала, как сияют у него глаза. Прекрасно, Кенна.
— Я жила не в замке, — заставила я себя сосредоточиться. — В хибаре с одной комнатой. Торговала торфяными брикетами и болотным хламом.
Как ни горьки слова, тоска по тому месту всё равно кольнула. Я видела его ясно: связки трав под балками, иссечённый стол, солнечный зайчик в кривом стекле.
— Расскажешь мне? — тихо спросил он. — Откуда ты. По чему тоскуешь.
Вопрос был печальный, и я удивилась смене настроения — вдруг то был мост к разговору, который мы оба понимали: нечто за уязвимость, нечто за тайну.
— В моей деревне меня не любили, — сказала я. — Место нередко было злое. Люди узкие — девчонка в штанах им была поперёк горла; благочестивые — больше любили далёких фейри, чем соседей. Жили мы от трапезы до трапезы, и одной дурной жатвы или одной лихорадки хватало, чтобы нас добить.
Я начала не с того конца. Он спросил, по чему я скучаю, а я перечисляла, что не люблю. Но ведь можно ненавидеть и любить одно и то же место. Наверное, это и требуется от земли, на которой мы выросли. Нужно уметь показать на карту и сказать: «Вот где я была», — чтобы объяснить самой себе, почему место, где я сейчас, — лучше.
— Но там было красиво, по-своему, грубовато, — продолжила я. — Всё чуть кривое: дома, прилавки на рынке, трубы. Будто великан поднял город и слишком резко шлёпнул обратно. — Я улыбнулась, вспомнив ряды накренившихся труб, выпускавших дым в рассветное небо. — А вокруг — красота. К востоку вересковые пустоши, к югу — лес, на западе горы чертят горизонт. А на севере — Болото. — Ком подкатил к горлу. — Я обожала это проклятое Болото. Воняло местами, опасное, и одна из худших ночей в моей жизни случилась именно там, но там было столько чудес. Мы жили на окраине, и на рассвете я ходила туда рыбачить — вытаскивала со дна безделицы, обронённые давным-давно.
— «Мы», — негромко повторил он, не отводя взгляда. — Ты сказала: «мы жили на окраине».
Мы уже сбавили шаг, и он не торопил, да и мне больше не хотелось спешить. Меня уносило в память: летнее солнце на лице и ледяной зимний ливень, шлепающий по плитам; запах торфяного дыма; розово-золотой клин рассвета на горизонте. Тёплые мозолистые ладони, сжимающие мои, и синие глаза, улыбающиеся сверху.
— Мы с мамой, — голос сел. — Она была травницей, пальцы у неё всегда были окрашены в жёлто-зелёный. У неё был самый красивый смех, но она всегда прикрывала рот ладонью, будто ей неловко. И она так отчаянно боролась. — За нас, за своё здоровье, за мечты, которые сгорели, едва успев родиться.
Тропа впереди расходилась. Направо — к Дому Земли, налево — в сторону грота.
— Налево, — сказала я, благодарная за паузу, чтобы собраться.
Я перебирала слова — что ещё ему сказать, — когда заговорил Каллен:
— Мне нравится слушать про твоё прошлое.
— Правда?
— Приятно представить мир твоими глазами.
— Не понимаю почему.
— Возможно. — Он выглядел печальным. — Что случилось с твоей матерью?
Воздух стал острым в грудной клетке.
— Умерла. Заболела, и это длилось долго. — Не было смысла говорить остальное, но я всё равно призналась: — В последние минуты она молила фейри о милосердии.
Каллен промолчал.
— Мне жаль, Кенна.
Эти простые слова легли куда-то глубоко и тихо. Он не предлагал философии, утешений и остроумия. Ему было жаль, что она умерла, жаль — как, и жаль, что фейри не помогли.
— Спасибо, — выдохнула я, глотая слёзы. — Давненько мне этого не говорили.
***
Смотровые щели, из которых открывался вид на грот, были узкими трещинами в породе — разве что стрела пролезет. Я щурилась вниз, на хлопочущих Низших из Иллюзий и Света. Одни ставили по обе стороны помоста решётки, увитые розовыми и жёлтыми цветами, другие длинными шестами подвешивали к крюкам баннеры. На сиреневой ткани был герб, мне не знакомый, но смысл угадывался: серебряная корона над вставшим на дыбы единорогом, по кругу — цветы. Кайма — цвета пунцовой розы.
— Розовое, — прошептала я Каллену, отступая, чтобы он тоже посмотрел. — Не кипящее масло.
Он чуть согнулся, заглядывая в щель:
— Пока нет.
Я могла перейти к другой трещине, но не хотела отходить. В Каллене всегда было это странное притяжение — я чувствовала его даже тогда, когда не должна была, даже когда ненавидела его. А теперь, зная его секрет, это стало куда сильнее.
Он был злодеем Мистея, но я знала: он и герой.
Не смотри, что делают люди, когда на них глядят, говорила мне мать. Замечай, что происходит в остальное время.
Больше двухсот лет. Сорок шесть спасённых жизней — девяносто две, если считать и людей, которым не пришлось умирать. Ни славы, ни благодарностей.
И наверняка он оборвал куда больше, чем девяносто две жизни. Невозможно оторвать Каллена-спасителя от Каллена-шантажиста и Каллена-убийцы: он — всё это сразу. Были убийства, которым нет оправдания, дурные и эгоистичные поступки, преступления, которые я бы осудила как человек и, возможно, осуждаю сейчас. Но то, что отзывалось во мне на самой глубокой частоте, — он ничего не пытался приукрасить.
Когда снова настала моя очередь, я увидела, как вносят лестницы — натягивать шёлковые ленты между сталактитами. На столы ставили вазы, набитые перьями, Низшие таскали из служебных проходов ящики со стеклом и бочки с вином.
— Гвенейра говорит, через несколько дней здесь будет маскарад Имоджен, — сказала я. — Видимо, прошлому балу ей не хватило острых ощущений. — Об этом я узнала от Лары, которая узнала от Гвенейры на танцах, и теперь, когда подозрение оформилось, не верилось, что я раньше не замечала, что между ними происходит.
Каллен недовольно хмыкнул:
— Гвенейра знает слишком многое.
Я отвела взгляд от щели и с усмешкой посмотрела на него:
— Неприятно, что ты не единственный лазутчик?
— Да, — буркнул он, и мне пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — Понятно, что у Друстана должен быть свой шпион. Я просто не понимаю, как она добывает сведения. Ни разу не слышал, чтобы она кого-то шантажировала.
— Есть методы и кроме угроз и шантажа.
Он поморщился:
— Возможно.
— Мог бы попробовать дружить, — сказала я полушутя. — Очаровывать — и тебе бы всё рассказывали.
Он болезненно передёрнул плечом:
— Нет. Не мог.
Я тут же пожалела о колкости и, не найдя слов, снова уткнулась в грот.
Через полчаса самым «зловещим» оказалось то, как один фейри слишком усердно натирал канделябры. Я зевнула так широко, что хрустнула челюсть.
— Похоже, Имоджен действительно всего лишь украшает зал к маскараду, — выговорила я.
Каллен мельком улыбнулся, глядя на меня:
— Ты валишься с ног.
— Объявим это пустым следом? — Веки тяжелели, в голове поднималась ташнотная ватность недосыпа. — Или постоим ещё?
— Хватит.
— Надо было тренироваться.
— Это тоже часть ремесла шпиона, — покачал он головой. — Смотришь и слушаешь всё — иногда это важно, иногда нет. Только когда сведёшь достаточно крупинок, проявляются узоры.
— И какие узоры ты видишь? — спросила я, отходя вместе с ним от грота.
— Заметила перья на столах?
— Да. Блестящие, алые, с золотой окаёмкой — ни у одной птицы таких не видела.
— Перья феникса. Настолько дорогие, что ты не поверишь. И она платит выше рынка, потому что ввозит их из Эльсмира. Брайар достаточно хитра, чтобы не упустить случай.
Я знала о фениксах лишь по сказкам, но мне снилось, как однажды я увижу, как птица горит, падая с неба, и восстаёт из пепла.
— Опять безумные траты, — сказала я.
Он кивнул:
— Долго так не протянет, и я слышал, советники уже уговаривают её умерить аппетиты. Рискует перекинуть репутацию с «весёлой» в «расточительную». К тому же есть те — особенно в Доме Земли, — кого беспокоит, как эти перья порой добывают: не все готовы ждать линьки. Даже если конкретно эти получены честно, расчёт просчитан: пойдут слухи, что она купила их у браконьеров.
Я с трудом верила, что фейри способны так высоко ценить чью-то жизнь, но птиц в Доме Земли и правда любили. Возможно, им куда легче заботиться о тех, к кому не нужно испытывать сочувствие.
— Ты сам пустишь такие слухи? — спросила я.
Его улыбка вспыхнула быстро и лисье:
— Уже пустил.
Мы дошли до развилки, ведущей к Дому Земли. Каллен резко вытянул руку поперёк моего пути и встал, уставившись в почерневший коридор.
— Что там? — спросила я, и в животе похолодело.
— Ежевичные плети. Их раньше не было.
— Что? — Я пригнулась под его рукой и поспешила вперёд. Свет ключа лег на плотную стену колючих плетей в конце хода, как раз перед крутым поворотом. От пола до потолка — сплошной частокол. — Ориана перегородила проход, — выдохнула я.
Каллен подошёл ближе.
— Эта дорога ведёт к Дому Земли?
— В конце концов, да. Логично, что она отсечёт дом, зная, что я всё ещё хожу катакомбами, но это… чересчур. — Неужели она почуяла нас и решила передать «привет»? Я метнула магию вдаль, пытаясь уловить её присутствие, — пусто.
Стебли были толстые, усыпанные игольчатыми шипами. Ветви облепили стены и потолок, как волосы утопленницы, стянувшие всё в один ком. На моих глазах плети шевельнулись, вытягивая кончики ещё на несколько дюймов.
— Они растут, — сказала я, и страх подкатил к горлу.
Ориана ставила этот заслон не сегодня. Она разъедала туннели понемногу, дюйм за дюймом, чтобы я лишилась инструмента Дома Земли в войне, в которой она отказывалась участвовать.
Если войдёшь в катакомбы ещё раз — тебе там не понравится.
Я отмахнулась от угрозы как от пустой: нейтралитет Орианы не позволил бы ей пытаться меня убить. Но пустой она не была.
— Я не могу это потерять, — сказала я Каллену, и дыхание участилось.
Он выдернул клинок и прищурился, изучая заросли:
— Вряд ли получится. — Мощный удар — и раздался звук, будто металл ударил по камню. Он поморщился: клинок встал колом.
Зелёная плеть взметнулась, обвилась вокруг рукояти и рывком вырвала меч из его руки. Оружие утонуло в колючей стене.
Я прижала ладони к губам:
— Твой меч!
Он нахмурился, встряхивая кисть:
— У меня есть другие. Проверить стоило. — И, поморщившись, потёр место у основания шеи. — Сильно ударило.
Я шагнула ближе:
— Ты в порядке?
— Переживу. — Его пальцы впились сильнее.
Каллен всегда считал, что его боли не место в разговоре. Я секунду боролась с собой — и сдалась порыву:
— Повернись.
В его взгляде мелькнул вопрос — что я задумала? — но он медленно развернулся.
Я глубоко вдохнула и положила ладони ему на плечи. Он дёрнулся. Не возразил — и я мягко принялась разминать тугие тяжи мышц.
Каллен простонал — низко, хрипло, и по моей коже побежали мурашки:
— Так хорошо…
Я пустила магию тонкой плёнкой под кожу, нащупала боль вдоль всей руки — от сбитых узлов до самых пальцев. Ладонь после удара местами онемела и покалывала, возвращая чувствительность. Я «подсказала» онемению отступить — и ощутила, как дискомфорт сходит на нет.
Каллен выдохнул:
— Спасибо.
— Пожалуйста, — прошептала я.
Я могла бы распутать все узлы одной только магией. Но не стала.
Мы молчали: он — с опущенной головой, я — с пальцами, скользящими по мышцам; растения — с их неумолимым ползучим шорохом. Точно так же подбирался ко мне страх будущего. Что я буду делать без своего главного преимущества?
— Найдёшь другие оружия, — сказал Каллен наконец, угадав ход моих мыслей. — Пользуйся этим, пока можешь, но, когда Ориана отрежет его, помни: путь найдётся всегда. Ничто не предопределено.
В Мистее всё казалось предопределённым — иерархии, хроники, роли, которые нам выписали. Порой я чувствовала себя зрителем, случайно вышедшим на сцену и на миг сбившим сюжет. А фейри играли свой цикл раз за разом: жажда власти, её обретение, её потеря. Спектакль новый — реплики старые.
Только я ведь не одна ломала этот цикл, правда? Каллен — тоже.
Я весь вечер хотела об этом с ним поговорить. Интимность момента развязала язык:
— Я встречалась с Гектором. Но ты и так знал.
Каллен помедлил:
— Да.
Я провела большим пальцем по стороне его шеи:
— С чего всё началось?
— С детьми?
— Да. — Я повела ладонями ниже, вдавливая пальцы в тугие валики вдоль позвоночника.
Каллен напрягся — и, выдохнув, расслабился:
— С того, что я был молод и опасно безрассуден.
— А теперь себя безрассудным не считаешь?
Он коротко хохотнул:
— Теперь я стар и чуть менее безрассуден. — Покрутил головой и уронил её обратно. — Я служил Осрику тридцать лет, когда всё началось. И это было… невыносимо.
Его магия растеклась, перемешалась с окружающими тенями. Тьма сгустилась, словно готовясь проглотить свет ключа. Тяжесть прошлого давила, как сама эта чернота — как колючие заросли, тянущиеся в глубь.
— Он разглядел во мне не только убийцу, но и шпиона, — продолжил Каллен, — и требовал постоянного потока сведений. Кто о нём говорит, кто проявляет недостаточно почтения, кто нарушает его законы. Я шёл по лезвию, как мог, но… жертвы были неизбежны.
Я не прекращала выминать каменные узлы, постепенно усиливая нажим и подмешивая тончайшую щепоть магии.
— Что значит «жертвы»?
Долго казалось, что он промолчит.
— Если я приносил мало, он меня пытал.
— Каллен! — вырвалось у меня.
— Это не важно. Эта часть, по крайней мере. Я уже умел это выдерживать.
Он говорил об этом буднично. «Пытал». И не раз — «уже умел выдерживать». Ничуть не «не важно».
— Его злило, что он больше не добивается желаемых реакций, — сказал Каллен. — Тогда он понял: лучшее средство — пытать других у меня на глазах.
Я провела ладонями от его плеч по бицепсам:
— Мне жаль, — прошептала.
— Как есть. — Мышцы дрогнули, будто он хотел вырваться. — Я стал играть как стратег. Выбирал целей среди жестоких или тех, кто встанет поперёк дороги. Подставлял даже ближайших его советников. Чем сильнее он оказывался изолирован, тем легче — так я думал — будет его убить. — Он качнул головой. — Вышло наоборот: стал лишь непредсказуемей.
Страх лишиться катакомб отступал. Что это, в сравнении с тем, что заплатил Каллен — и всё ещё платит? Я скользнула пальцами к его предплечьям и вжала большие пальцы в глубину — ткань не скрыла тугой, живой силуэты силы. Он снова тихо выдохнул.
— Были и невиновные, — добавил он. — Чтобы ты не строила иллюзий. Фейри, которых я предал, потому что паниковал и должен был что-то принести. Или — потому что подозревал: кто-то ещё знает то же самое, и мне нужно опередить, чтобы удержать доверие Осрика. — Пауза. — Порой я ошибался. И их убивали ни за что.
Невозможно было вообразить. Сначала — заложник в обмен на безопасность дома. Потом — пытки ради послушания. И знание, что при любом выборе кто-то будет страдать.
— И были тёмные периоды, когда всё казалось ледяным, и ничего не имело смысла. Я повиновался потому, что иное казалось бессмысленным. Я представлял огромные весы между нами и говорил себе: пока однажды они не перевесятся в мою сторону, допустимо всё.
Я застыла, перестала разминать его — просто держала за предплечья, и хватка становилась чересчур крепкой.
— Ты всё равно был жертвой.
— Это меня не оправдывает. — Он глянул на меня через плечо, в глазах стояли тени прошлого. — В словах Друстана обо мне есть правда, Кенна. Я всегда был чудовищем — и не всегда против воли.
— Ты больше, чем это.
— Да? — Он качнул головой и снова отвернулся. — К чему я веду: долгие десятилетия я убеждал себя, что больше не имею сердца. Я… — Он осёкся, кашлянул. — Я уже убил его. Или пытался. А потом однажды король велел мне пойти в Дом Земли и доставить ему беременную фейри.
Я провела большими пальцами по его запястьям. Не знала, почему всё ещё держу его так. Почти объятие — мои руки охватывают его, грудь почти прижата к его спине.
Ему и правда легче было говорить, не глядя на меня: слова покатились сами.
— Я привёл её Осрику, а потом узнал: отец ребёнка — из Дома Иллюзий, и именно он рассказал королю о беременности в обмен на более мягкое наказание. И тут я понял — сердце во мне всё-таки не умерло.
— Ты спас её? — спросила я, и собственное сердце сжалось.
Он покачал головой.
— Но после этого ты начал искать беременных фейри сам. Предлагал им помощь.
— В обмен на сведения, — горько отозвался он. — И эти мотивы чистыми не назовёшь. Мне нужно было знать, что творится за чужими стенами. И поверь: из-за тех сделок в земле лежит немало тел.
Он так старательно клеймил себя.
— Но ты всё равно рисковал многим, спасая их. Узнай король…
— Потому это и было безрассудством. — Его спина расправилась на вдохе, выдох он выпустил тонкой струёй. — Гектор сперва возражал, но скоро стал ратовать за это ещё горячее меня. В те годы, когда я чувствовал себя слишком сломленным, чтобы продолжать хоть что-то, он убеждал меня не бросать. Даже если это никогда не перевесит зло, которое я натворил.
Он чуть откинулся назад, и наши тела прижались. Я застыла, вцепившись в его предплечья. По Каллену пробежали мелкие дрожи — и вошли в меня.
Мы балансировали на краю. Каждый раз, когда прикасались, испытывали, что окажется тем движением, которое столкнёт нас вниз. Я закрыла глаза, вдыхая уже знакомый запах — холодные полуночи, редкие пряности, ещё более редкие цветы.
— Ты слишком суров к себе, — прошептала я.
Он вырвался так резко, что у меня сорвался вскрик. Развернулся, схватил меня за плечи, держал на расстоянии вытянутых рук. Кожа у него стала ледяной — будто меня схватил высеченный изо льда.
— Нет, Кенна, — прошипел он. Ноздри раздулись, губа скривилась в гримасе презрения. — Не делай из меня трагического, непонятого героя. Я не могу быть достаточно суров к себе.
Грудь моя ходила часто. То презрение было обращено не на меня — внутрь. Каллен ненавидел себя.
— Ты совершал ужасные поступки, — сказала я, голос дрожал. — Но совершал и хорошие. Разве они не имеют веса?
На его лице была такая жуткая боль. По шее и рукам спутывались тени, а радужки закручивались в чистую черноту.
Я раньше думала, что его глаза — как провалы в бездну, где поодаль рыщут неслыханные преступления, а всякая добрая мысль кована в кандалы. Но в нём было большее, и чем дальше я продиралась за маску, тем сильнее хотелось увидеть всё до конца.
— Для меня они имеют, — сказала я, когда он промолчал. Я подняла руки и обхватила его холодные скулы; вдоль запястий закрутились ледяные жилки магии. — Ты меня не убедишь осудить тебя, Каллен. Разве что собираешься судить меня за то, что сделала я?
— Что ты… — Он оборвал себя, пальцы вжались в мои плечи — как будто отчаянно не подпускал ближе. — Каковы твои грехи, Кенна? Ты раздаёшь себя без остатка, невзирая на опасность. Ты освободила нас, тогда как я только множил века страданий. И ты заставляешь меня… — С его губ сорвался сдавленный стон. — Это убивает меня. Всё, что ты есть. Я не вынесу.
Я часто-часто заморгала.
— Ты… ты что сейчас сказал?
Сердце билось так яростно, что темнело в глазах. Я подалась вперёд, упираясь в его удерживающие руки, — хотела понять, почему он смотрит на меня так, словно это мука, от которой он не в силах отказаться.
Он резко отпустил и отступил. Я качнулась, он рванулся, будто чтоб поддержать, — выругался и отдёрнул ладонь.
Мы уставились друг на друга, тяжело дыша.
— Мне нужно уйти, — сказал он.
— Каллен…
Он покачал головой:
— Не сегодня, Кенна. Пожалуйста… не сегодня.
От боли в его голосе сердце сжалось. Хотелось заставить его остаться, вытащить остаток признаний — и про прошлое, и про то, чего он «не выдержит». Но это было бы нечестно. Он — человек закрытый; ради меня он распахнул раны настежь, и теперь хотел уйти, чтобы зализать их в тишине.
— Хорошо, — прошептала я.
Я повела его обратно, прочь от колючих зарослей, к ближайшей тайной двери. Приложила глаз к смотровому отверстию, на всякий случай протянула магию — убедилась, что рядом никого. Открыла — пустой коридор.
Каллен замер, всё ещё глядя на меня тем измученным взглядом. Медленно поднял руку, большим пальцем провёл по моей скуле.
Потом пальцы соскользнули, дверь закрылась за ним, и я осталась одна во тьме.