Ему не полагалось приближаться к бункерам. Мальчик знал это. Его предупреждали мать, отец и несколько знаков, каждый из которых был драматично украшен черепами и скрещенными костями. Его даже предупредила тявкающая собака, перебежавшая ему дорогу. Он не обращал внимания ни на одно из них.
Война закончилась уже несколько месяцев назад, но районы, которые были укреплены немцами, многие из них на пляжах и вокруг них, все еще были опасны. Самих немцев уже не было, но наземные мины и неразорвавшиеся боеприпасы всех видов по-прежнему валялись на острове.
Мальчик упустил возможность участвовать во Второй Мировой Войне, и он был уверен, что другого такого конфликта в его жизни не будет. Он горько сожалел о том, что был слишком молод и у него даже не было шанса присоединиться к борьбе. Ему страстно хотелось сцепиться с этими жестокими немцами, которые говорили на своем непонятном языке, расхаживая с важным видом по острову, ведя себя так, словно это место принадлежит им. Они конфисковали радиоприемник его семьи, забрали фотоаппарат его отца и заставили всех ездить по встречной полосе дороги. Хуже того, они принесли с собой голод и страх и превратили жизнь его семьи и друзей в жалкое, а иногда и пугающее испытание. Мальчик горел желанием показать им, что этот остров — не их дом, но этого не произошло. В конце войны ему было всего одиннадцать лет. Он был слишком молод, чтобы драться, и, каким бы порывистым он ни был, мальчик знал это.
Мальчик также был разочарован тем, что Джерси не был насильственно отвоеван британскими войсками. Он знал, что никто из взрослых не разделяет его мнения; они были рады, что их избавили от испытания полномасштабным вторжением. Но он провел годы, мечтая однажды проснуться рано утром под звуки военных кораблей, обстреливающих немецкие батареи из своих огромных морских орудий. Ему говорили, что некоторые из этих орудий могут метать снаряд весом в тысячу фунтов (~450 кг) на двадцать миль (32 км), и ему нравилось представлять, как именно такой снаряд попадает в середину взвода нацистов. Он представил себе, как рои десантных катеров ударяются о песок у береговой линии, а тысячи британских Томми (прим.пер. Британские Томмии — прозвище простых солдат вооружённых сил Великобритании), вооруженных пистолетами, выпрыгивают из них и бегут по пляжу, чтобы забросать гранатами пулеметные гнезда, прежде чем расстрелять трусливых Джерри (прим.пер. сокращение от German), пытавшихся сбежать.
Война бушевала в Европе в течение многих лет, и он чувствовал, что пропустил все это. Он ненавидел осознавать это. У него было ощущение, что война была самым большим и важным событием, которое когда-либо случалось в его жизни, и он остался в стороне от этого. Теперь он был на пути к немецким туннелям, которые жители острова называли «Подземный Госпиталь», чтобы узнать, что он пропустил. Он пообещал родителям, что не пойдет ни в один из бункеров, но технически это был не бункер. Мальчику хотелось пнуть ногой эти укрепления, ныне несуществующие символы нацистской власти, которые были оставлены на пляжах, утесах и в тайных местах Джерси.
Украдкой он пробирался к туннелям, пересекая поля и по возможности держась подальше от дорог. Он знал, что взрослые остановили бы его, если бы смогли угадать, куда он направляется. Взрослые всегда находили способы помешать веселью и приключениям, и он собирался убедиться, что на этот раз этого не произойдет.
Если они не могли его видеть, они не могли его остановить. Поэтому он перебегал от дерева к дереву, от канавы к канаве и от изгороди к изгороди. Он двигался так, как, по его представлениям, двигались солдаты, выглядывая из своего укрытия, убеждаясь, что берег чист, а затем бросаясь к следующей воронке от бомбы или окопу.
Если несколько взрослых и видели его в тот день, они ничего не сделали, чтобы остановить его. Он был ребенком, играющим в детские игры. Они позволили ему насладиться моментом; он достаточно скоро станет взрослым. Для взрослых война никогда не была забавой. Они позволили бы ему еще немного пожить в иллюзии, что он играет в солдата.
Приближаясь к туннелям, он двигался медленнее. Он беспокоился, что вокруг могут быть наземные мины, и он слышал о том, что они могут сделать с телом человека, не говоря уже о теле ребенка. Играя с друзьями, он иногда притворялся, что наступил на одну из них, и мысленным взором он мог видеть, как его тело разрывается на части, когда мина детонировала, а затем взрывалась, его руки и ноги двигались в разные стороны, его голова катилась, пока не останавливалась, ударившись о ствол дерева. Все эти мысли были частью детских фантазий гризли, которые не следовало воспринимать всерьез, но теперь он знал, что существует реальная возможность того, что его могут убить, и он занервничал. Он выбрал немецкие туннели отчасти потому, что считал, что береговые укрепления могут быть более опасными.
Он утратил часть бравады, которая была у него в крови, и начал двигаться с крайней осторожностью. Он больше не перебегал от куста к кусту. Он нашел тропинку, которая выглядела хорошо протоптанной, и он придерживался ее. Мина же не может быть зарыта на хорошо натоптанной тропинке, не так ли?
Он двигался осторожно, не только потому, что пытался следить за наземными минами, но и потому, что пытался избежать менее смертельной угрозы: британских солдат. Он предположил, что они будут патрулировать сданные немецкие укрепления, присматривая за брошенным оружием и боеприпасами, отгоняя любопытных мальчишек вроде него. Он боялся унижения от того, что его приключение прервется из-за вмешательства охранника с суровым лицом. На самом деле, он боялся быть пойманным и вернуться почти так же сильно, как боялся подорваться на мине.
Мальчик подошел ко входу в туннель и осмотрел его с легким разочарованием. Здесь не было установлено орудий. На пляжах у немецких укреплений были огромные бетонные огневые точки, которые направляли свои пустые орудия в море, готовые отразить вторжение, которое никогда не произойдет. Укрепленные бункеры на побережье выглядели неприступными. Они были построены с использованием сочетания немецкой инженерии и рабского труда военнопленных.
На этих пляжах никогда не велось сражений. Эти пушки не грохотали, пытаясь уничтожить приближающиеся лодки Хиггинса, остров никогда не видел ни одного дня пехотных боев. Даже в этом случае с того места, где он стоял, было ясно, что война не оставила Джерси нетронутым. Немцы оставили свой след в виде всего этого бетона и стали, которые теперь были так бесполезно обращены к морю, и здесь, у главного входа в подземный госпиталь, который зиял достаточно широко, чтобы проглотить поезд.
Однако ему не нужно было видеть ничего из этого, чтобы почувствовать, что немцы оставили след на его родном острове. Даже в своем собственном доме он чувствовал напряжение от жизни в условиях нацистской оккупации. Он чувствовал стресс, исходящий от его родителей и проявляющийся во внезапном молчании и вспышках гнева. Было давление, невидимое, но глубоко ощущаемое. Это портило все. Все были голодны. Все относились друг к другу с подозрением. Все были напуганы.
И все же здесь, когда он смотрел на огромный туннель, пробитый взрывом в твердой скале, он по-другому увидел последствия войны. Он мог наблюдать реальность оккупации в этом месте, как видимую рану на острове, и он знал, что война навсегда оставила след на Джерси. Тяжелые серые шрамы нацистской оккупации никогда не заживут. Они будут полностью видны всегда. Нацисты зарылись в твердую скалу острова, как насекомые-паразиты, вьющие гнезда, и здесь, в этом месте, они оставили соты туннелей в самом сердце Джерси.
Мальчик двинулся дальше от зарешеченного и непроходимого входа в главный туннель. Это не было его конечным пунктом назначения. Была еще одна точка входа, о которой он слышал, как говорили мальчики из его школы, и он обратил на это пристальное внимание.
Медленно и осторожно продвигаясь сквозь густые кусты, он, наконец, нашел то, что искал. Аварийный люк, который британские солдаты каким-то образом пропустили, его стальная дверь зияла, как пасть какого-то доисторического зверя, готового проглотить жертву целиком. Он выскочил из-за кустов, где прятался, и побежал к открытой двери, с каждым шагом опасаясь, что кто-нибудь крикнет ему остановиться.
Никто его не остановил.
Он шагнул в люк и быстро спустился по лестнице в туннель. Лестница была тускло освещена дневным светом, который проникал через отверстие наверху. За исключением пятна света, в котором он стоял у подножия лестницы, под землей царила полная темнота. Он мог лишь смутно различать очертания коридора, уходящего перед ним в кромешную тьму. Он подождал мгновение, пока его глаза привыкнут, но ничего не прояснилось.
Однако он был готов к этому и теперь включил фонарик, который держал во вспотевшей руке. Когда-то он принадлежал немецкому солдату, и мальчик нашел его на обочине дороги за несколько недель до окончания оккупации. Он отнес его домой и спрятал, зная, что иметь часть украденного немецкого оборудования была серьезным преступлением на оккупированном Джерси. Он также знал, что хотел этот фонарик, и что, взяв его и спрятав, он бросил вызов немцам. Обладание фонариком заставляло его чувствовать себя храбрым и патриотичным; он наносил ответный удар по фрицам каким-то незначительным образом, забирая их собственность. Теперь он включил его, и свет расширил обзор.
Туннель показался мальчику очень большим, но, возможно, это было связано с тем, что он был еще таким маленьким. Возможно, его воображение также объединилось с темнотой, чтобы туннель казался похожим на пещеру. Мальчик сделал шаг вперед, и свет от его фонарика смог проникнуть немного глубже в темноту. Он сделал еще шаг, затем еще один, касаясь пальцами гладкой, побеленной стены. На ощупь она была прохладной.
Когда мальчик повернул назад после нескольких секунд ходьбы, луч солнечного света из отверстия, в которое он вошел, становился все дальше от него. Он сделал еще один шаг вперед. Туннель, казалось, остался далеко позади, и это заставляло его нервничать. Солнечный свет казался маяком безопасности, спасательным кругом, и в туннеле было тихо. Его шаги слегка отдавались эхом от твердых стен, но когда он стоял неподвижно, единственными звуками, которые он мог слышать, были его собственное дыхание и биение взволнованного сердца. Трудно было поверить, что всего несколько недель назад в этих туннелях было полно немцев. Сейчас они были такими пустыми. Они казались древними руинами, заброшенными на протяжении веков. Он почти ощущал тяжесть холодного камня наверху, давящего на него.
Справа от него был проем, и он заглянул внутрь. Иллюзия, что он находится в каких-то многовековых руинах, мгновенно рассеялась; комната была заполнена офисной мебелью и разбросанными бумагами. Он пошарил вокруг, надеясь найти брошенный «Люгер» (немецкий пистолет) или какой-нибудь другой интересный предмет вооружения, но там ничего не было. Помимо того факта, что это был настоящий нацистский бункер, это было действительно довольно разочаровывающее, пустое место для маленького мальчика, который ожидал увидеть оружие и гранаты.
Воздух был густым и тяжелым. Огромные машины прокачивали свежий воздух через туннели, пока они использовались, чтобы помочь людям дышать, но сейчас они были неподвижны и безмолвны.
Мальчик покинул офис и углубился в туннели. По пути он исследовал общежития, лазареты и складские помещения, и вскоре ему стало очень весело. Он притворился британским шпионом, который что-то искал, в то время как нацисты скрывались повсюду вокруг него. Это было великое приключение, на которое он надеялся, но здесь, внизу, в туннелях, было холодно. Было так холодно и сыро, что холод, казалось, проникал почти до костей, заставляя тело болеть. Он поежился и удивился, как люди вообще жили здесь, внизу.
Мать рассказывала ему, что эти туннели были построены рабами. Побежденных врагов немцев, в основном с Восточного фронта, привозили сюда и принуждали к рабскому труду. Тысячи из них содержались в лагерях для военнопленных на острове во время войны. Мальчик иногда сам видел их, когда их заставляли маршировать с одного рабочего места на другое. Он боялся их. Ему сказали, что они союзники, но, тем не менее, они выглядели такими оборванными и говорили на таких странных языках, что он не мог немного не побаиваться их. Кроме того, глубоко в его сознании таился страх, что однажды он тоже может стать таким же заключенным, как они. В конце концов, он тоже был врагом нацистов, и ему не казалось слишком надуманным представить, что его может постигнуть та же участь.
Он знал, что эти люди умирали с голоду. Это было нетрудно понять, поскольку, особенно в последние месяцы войны, почти все были голодны. Но есть разница между голодом и умерщвлением от истощения, и он знал, что эти люди с тонкими, как палки, конечностями и слабым движением были близки к смерти все время, пока были военнопленными. Он мог сказать это, просто взглянув на их изможденные лица, когда они маршировали мимо. Их глаза были тусклыми, а выражения лиц вялыми и пустыми. Он жалел их так же сильно, как и боялся.
Мальчик думал об этих людях и о том, как им удалось прорыть эти туннели, несмотря на их ужасный и постоянно грызущий голод, когда заметил, что его фонарик тускнеет. Он был разочарован, но не напуган. Он понял, что не сможет углубиться в туннели и не сможет найти выброшенный «Люгер», как надеялся, но предположил, что у него будет достаточно света, чтобы вернуться ко входу и снова выйти на солнечный свет.
Он повернулся и пошел обратно, ища ореол света, который показал бы ему, где он попал в этот подземный мир. Вскоре он понял, что фонарик тускнеет быстрее, чем он ожидал, и поспешил обратно ко входу с новым чувством срочности, смешанным со страхом. Через мгновение он понял, что не узнает туннель, в котором находится, или те, что ответвляются от него. Каким-то образом он свернул не туда.
Он развернулся и начал возвращаться по своим следам, когда его фонарик внезапно резко потускнел. Луч, который он отбрасывал, был настолько слабым, что мог достигать только трех или четырех футов (0,9 м — 1,2 м) впереди. Теперь чувство срочности начало уступать место панике. Его сердце бешено колотилось в груди, и он чувствовал, как фонарик становится скользким во вспотевшей руке. Ему нужно было убираться отсюда сейчас же, иначе он останется в темноте один.
Мальчик внезапно вспомнил, что он никому не сказал, куда направляется, и это осознание придало его панике своего рода неистовство. Никто его не спасет! Никто не сможет его найти, потому что никто понятия не имел, где искать. Он мог потеряться здесь навсегда! Он мог умереть от голода или обезвоживания прежде, чем кто-нибудь найдет его, и никто никогда не услышит его криков о помощи.
Мальчик бросился бежать. Он быстро добрался до места, где повернул не туда, и промчался мимо вниз по туннелю, который, как он надеялся, был правильным. Страх все еще пронзал его тело с каждым ударом сердца, но, вернувшись в знакомое место, он почувствовал себя немного лучше. На самом деле он не заходил так глубоко в комплекс. Он ожидал, что выйдет оттуда меньше чем через минуту.
Затем он споткнулся. Он споткнулся не о старое оборудование, оставленное немцами, и даже не о неровный участок пола; он просто споткнулся о собственные ноги в своем стремлении выбраться из туннелей. Падая, он выпустил фонарик. Мальчик наблюдал, как тот улетал впереди него, освещенный собственным слабым светом. На полу коридора образовалась тускло-желтая лужица. Лужица становилась все меньше и меньше по мере того, как фонарик приближался к земле. Затем с громким стуком фонарик ударился об пол, и мутное пятно желтого света погасло. Мгновение спустя мальчик сам ударился о землю с приглушенным стуком.
Какое-то мгновение он лежал в теперь уже полной темноте, прислушиваясь к собственному прерывистому дыханию, его колени и руки пульсировали от боли от удара о пол, но он понял, что пострадал не сильно. Мальчик не считал себя боящимся темноты. В конце концов, ему было одиннадцать лет, но он никогда раньше не был в такой темноте, как сейчас.
Ночью, когда он выключал прикроватную лампу перед сном, в его комнату все еще проникало немного света из щелей в плотных шторах. Но теперь он был поглощен полным отсутствием света. Темнота была настолько глубокой, что, казалось, обладала осязаемым качеством, толщиной, которую, как ему казалось, он мог каким-то образом ощутить, когда помахал рукой перед глазами в попытке разглядеть свои пальцы.
Теперь, когда он не двигался, он снова заметил тишину этого места. Как и темнота, она была абсолютной. Его дыхание успокоилось, и когда он замер, то ничего не услышал. Это было так, как если бы темнота заставила мир замолчать.
Мальчик начал ползти вперед на четвереньках, направляясь в том направлении, где он в последний раз видел фонарик, прежде чем тот ударился о землю и был поглощен тьмой. Он больше не мог видеть, но звук его тела, двигающегося по полу туннеля, приносил некоторое утешение. Звук его коленей, скользящих по камню, отодвинул сверхъестественную тишину.
Затем мальчик заметил кое-что странное. В туннеле раздался еще один шум. Он был мягким и приглушенным и, казалось, не был связан с движениями его тела. Он перестал двигаться и замер, чтобы определить, издавал ли он шум каким-то образом, или тот исходил из другого источника. Холодок пробежал по его спине, когда шум продолжился, хотя он и остановился.
Мальчику стало интересно, что это было. Это прозвучало мягко и отдаленно. У него возникла внезапная ужасная мысль: может быть, туннели не были пустыми. Может быть, кто-то из нацистов остался. Может быть, они были сторонниками жесткой линии и несгибаемыми, которые остались и поклялись отомстить любому, кто попадет в их руки. Его сердцебиение участилось, и внезапно самым громким звуком в туннеле стало биение в его собственной груди.
Таинственный звук становился громче и приближался. Он стал более отчетливым. Он понял, что это была лопата. Теперь он ясно слышал металлический хруст головки лопаты, вгоняемой в гравий или рыхлый камень. Он услышал, как кто-то кряхтит, поднимая лопату, теперь нагруженную камнями и грязью, а затем услышал трескучий лязг и глухой стук, когда груз с лопаты высыпали в железную шахтную тележку.
Мальчик был напуган этими обычными звуками. Он не понимал, как он мог их слышать. Звук к этому времени стал громче, и казалось, что он исходит из точки в туннеле примерно в пятнадцати футах перед ним. Это смутило его. Он видел это место. Там не было свободного камня, который можно было бы разгребать лопатой. И кто бы стал разгребать его сейчас, в темноте? Он не мог этого слышать. Это было невозможно.
Мальчик, застыв от страха, ждал, когда звук копания затихнет вдали. Он не знал, почему так испугался этого звука, за исключением того, что тот был таким неестественным. Возможно, это был сумасшедший или раб, который не знал, что война закончилась, и продолжал копать, пока не умрет от голода. Мальчик смотрел, хотя ничего не видел, и старался сохранять полное молчание, чтобы не привлекать к себе внимания.
Когда он посмотрел в направлении источника звука, ему начало казаться, что он видит свет. Сначала он не был уверен и подумал, что его разум может сыграть с ним злую шутку, но очень тусклый и бесформенный свет сохранялся. Это было похоже на мягко светящийся шар, который перемещался и расплывался. Мальчик моргнул и протер глаза, но когда открыл их, свет все еще был там. Свет становился все ярче и ярче, пока не осветил участок туннеля, из которого исходил звук копания. Там ничего не было. Ни лопаты, ни кряхтящего человека, только тусклый свет и звук работающего человека.
— Стой! — крикнул сердитый голос. После того, как мальчик был убаюкан, почти загипнотизирован ритмичным и равномерным стуком лопаты, этот внезапный крик вызвал шок во всем теле. Он застыл, задаваясь вопросом, не на него ли кричали. Работа лопатой прекратилась.
«Стой» — это слово и на английском, и на немецком, но мальчик подумал, что это был немецкий голос. Эта мысль подтвердилась, когда мгновение спустя голос продолжил, его яростные слова были на языке, который он возненавидел, но не мог понять. Хотя мальчик не понимал самих слов, он мог истолковать некоторый смысл по их тону. Голос был сердитым и обвиняющим. Человек, выплевывающий их, использовал свои слова, чтобы ударить кого-то другого, человека, который пока хранил молчание.
По мере продолжения одностороннего разговора фигура говорившего начала обретать очертания. Это был высокий мужчина в нацистской форме, безупречной, за исключением грязи на черных ботинках. По его форме и властному виду мальчик мог сказать, что говоривший был офицером. К поясу у него был пристегнут «Люгер», именно такой пистолет, который мальчик надеялся найти где-нибудь внизу, в туннелях, и который теперь наполнял его абсолютным ужасом.
Человек, на которого кричали, тоже начал обретать очертания. Внешне он был полной противоположностью немцу. Он был оборванным там, где немец был хорошо одет, небритым и лохматым там, где немец был аккуратно подстрижен. Он держал лопату, в то время как немец держал пистолет, потому что пистолет теперь был вынут из кобуры и направлен на человека, который копал.
Офицер прекратил свой поток обвинений, и человек с лопатой ответил, медленно, тщательно подбирая слова, на языке, который не был ни английским, ни немецким. Мальчик тоже не понимал этого языка, но снова многое понял по тону. Человек с лопатой объяснял, успокаивал, вразумлял офицера.
Нацистский солдат поднял пистолет чуть выше и, не говоря больше ни слова, выстрелил мужчине с лопатой в голову. В этот момент немец исчез, а другой мужчина рухнул на землю с ужасной раной в черепе. Внезапно мальчик больше не захотел искать «Люгер».
Свечение на месте происшествия начало угасать. Какая бы энергия его ни создавала, она начала ослабевать, и когда в туннеле снова стало темно, человек, в которого стреляли, медленно встал. Ужасная рана все еще была на месте: маленькая дырочка во лбу и дырочка побольше на спине.
Однако его глаза были открыты, и он, казалось, был жив, несмотря на серьезные повреждения головы. Сияние, исходящее от мужчины, становилось все тусклее и тусклее, когда он повернулся лицом к мальчику. Он протянул к нему руки с раскрытыми ладонями вверх, словно в какой-то мольбе. Мальчик, который до этого момента лежал на земле, встал и отступил на шаг от видения. Мужчина смотрел на него сосредоточенным взглядом, но мальчик не мог отвести глаз от дыры во лбу мужчины. Рабочий сделал шаг по направлению к мальчику, как бы сокращая расстояние, образовавшееся, когда мальчик отступил назад, а затем заговорил. Он говорил на том самом языке, которого мальчик никогда в жизни не слышал и, возможно, не надеялся понять. И все же, несмотря на то, что он не понимал слов, мальчик точно знал, что они означают. Их основной посыл был ясен.
— Не забывай.
Мужчина исчез, и мальчик остался в полной темноте.