Эта маленькая приёмная между Домом Крови и Домом Пустоты была прекрасна — тёмная, манящая, — но для хождений туда-сюда места в ней катастрофически не хватало. Я старательно намечала маршрут: от книжного шкафа к столу и обратно, слушая щёлканье каблуков и шуршание юбок.
Как многие комнаты в Мистее, она сочетала в себе черты двух соседних домов. Узкие свечи цвета свежей крови заливали мягким светом красновато-бурые розовые панели. Изогнутые ножки и отполированная столешница были инкрустированы гагатом, а на самом столе стояли перья, корзинки с чистой бумагой и один-единственный красно-чёрный розан в стеклянной вазе. По обе стороны от камина, выложенного алыми плитками, стояли кресла, обитые чёрным бархатом, а перед потрескивающим огнём был расстелен грешно-мягкий ковёр из чёрного меха.
В зеркале над камином отражалась моя фигура. Я вовсе не собиралась одеваться так, чтобы невольно намекать на свой новый крен в сторону Дома Пустоты, но, видимо, это вышло само собой. На кроваво-красный атлас был накинут чёрный рисунок, напоминавший прихотливую металлическую вязь; с кончиков каждого завитка на тонких ушках свисали рубиновые подвески — они дрожали при каждом моём движении. Маска была серебряной — в тон Кайдо на запястье.
Ещё одна серебряная вещица — тончайшая цепочка, обещающая мир, — лежала в кармане. Слишком много желающих моей смерти, чтобы обматывать ею кисть раньше срока.
Дверь из гостиной отворилась. Я резко обернулась, инстинктивно подняв кулаки, но вошедший был мне знаком — и сердце рванулось уже по совсем иной причине.
Каллен выглядел роскошно в своём маскарадном наряде. Его длиннополая туника была из чёрного шёлкового дамаста, мягкого и сияющего; на чёрном фоне мерцали тёмно-серые завитки и звёзды. Перед и плечи держала жёсткая подкладка, а ряды вытравленных серебряных пуговиц стягивали ткань по фигуре. Меч он не надел — сегодня «серебряное» событие, — но на поясе висели два декоративные кинжальные рукояти, привязанные в ножнах.
Единственное, что мне не нравилось, — его чёрная эмалевая полумаска. Скрывать чувства он и без того умел слишком хорошо.
Каллен набросил на дверь теневую завесу — цепочки мира на его руке пока тоже не было.
— Прости, что заставил ждать, — сказал он. — Мы с Гектором сверяли планы.
Я послала гонца, чтобы известить союзников о падении Дома Света, и назначила Каллену встречу здесь. Нам предстояло обсудить выбор, который я сделаю сегодня ночью.
Его взгляд скользнул от моих усыпанных рубинами волос к подолу платья, и я болезненно осознала: мы вдвоём, в тесной комнате, да ещё и с тишиной, запертой печатью.
— Ты прекрасна, — сказал он.
Я откашлялась:
— И ты тоже.
Он медленно покачал головой:
— Не так.
Жар в его взгляде свёл живот в тугой узел.
— Сними маску, — попросила я, развязывая ленты своей и опуская её в глубокий карман.
Он помедлил, затем поднял руки, развязал завязки и отложил маску в сторону.
— Так лучше, — прошептала я.
Он закрыл глаза, глубоко вдохнул. Когда снова посмотрел на меня, лицо было непроницаемо.
— Значит, Дом Света пал, — произнёс он.
— Как ты и ожидал.
— Да. Хотя ты одержала неожиданную победу, приняв тех, кому удалось бежать.
Это одобрение ударило в голову быстрее любого вина. Чтобы занять руки, я потянулась к розе на столе, тронула шипастый стебель, бархат лепестков. Перевела пальцы на стекло — от основания к краю. Он издал мягкий, неосознанный звук и отвёл взгляд.
— Торин и Ровена вряд ли станут трубить о своей победе, — сказал он, глядя в огонь. — Им выгоднее сделать вид, будто угрозы никогда и не было.
Я звала его сюда не ради разговора о Доме Света.
— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнесла я, шагая к нему.
Плечи у него едва заметно напряглись, прежде чем он повернулся лицом. Маска спокойствия — ледяная, ровная, но я не обманулась.
— Да?
Пульс колотил слишком быстро. Я выпрямилась, подняла подбородок. Сейчас я толкала Мистей по дороге, с которой не свернуть.
— Я выбираю Гектора королём.
Его губы приоткрылись. Лицо смыло сначала изумлением, потом — облегчением: привычное напряжение исчезло без следа.
— Кенна, я… — он не договорил, а просто шагнул ко мне и стиснул в объятиях. Я вздохнула, когда его губы коснулись моего лба, — и он чуть покачал меня из стороны в сторону. — Спасибо, — прошептал он у моей кожи. — Спасибо.
Я растворилась в этом объятии. Обвила руками его талию — по телу у него пробежала дрожь. Он отстранился, пальцы крепко легли мне на плечи, удерживая на расстоянии вытянутых рук.
— Что тебя окончательно убедило? — спросил, меняя взгляд с глаза на глаз.
Он снова пытался вставить, между нами, воздух. Я обхватила его предплечья — хотелось, чтобы у меня отросли когти, и я вцепилась.
— Друстан. У нас был… разговор.
Я рассказала о стычке в той самой комнате. Каллен слушал мёртвой тишиной, но к концу синий в его радужках ушёл в бездонную черноту Пустоты.
— Ты испугалась, — сказал он.
— Да, — призналась я. — Не думаю, что он действительно причинил бы мне вред, но тогда… я не была уверена.
— Однажды Друстан узнает, что такое настоящий страх, — произнёс Каллен так холодно и яростно, что по спине пробежал мороз.
Мне это слишком понравилось — опасно понравилось, — но куда приведёт ненависть? По кругу, к той же мясорубке.
— Он тоже сломан, — сказала я. — Он потерял любимую — как и Гектор. Разве это не меняет любого?
Когда умирают, они уносят с собой куски нас. Наши мечты, истории о будущем, лучшие части сердца. И наши иллюзии о себе: мы держали форму любовью — без неё что остаётся?
Друстан обратил горе в двигатель восстания, как и Гектор. Это — хорошее, это — цель, которая может родиться из утраты. Но, едва попробовав власть, Друстан, похоже, начал жаждать всё больше и больше — ничто не задело пустоту внутри так же.
— Я его понимаю, — выговорил Каллен сквозь зубы. — Но я не приму, чтобы с тобой обращались вот так. Что бы он ни потерял.
И вот оно — чувство в самой сердцевине всего, то, которое я всё ещё училась понимать, такое огромное и сложное. Настоящая причина, почему я позвала его сюда, если быть честной перед собой.
— Почему, Каллен? — тихо спросила я. — Скажи, почему ты этого «не примешь».
Дёрнулся желвак, но он промолчал. Отпустил мои руки и отступил.
— Нет, — сказала я, снова сокращая расстояние. — Бежать тебе больше нельзя. — Я ухватила его за тунику, зацепив пальцами за просвет между пуговицами. — Скажи, почему ты зол на Друстана.
— Ты знаешь почему, — процедил он, глаза по-прежнему чёрные, как ночь.
— Потому что ты заботишься обо мне.
— Это больше, чем забота.
Сердце лупило в ребра.
— Тогда скажи. Не трусь.
Он издал сдавленный, болезненный звук. Рука метнулась — и легла мне на затылок, под распущенные волосы.
— Ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? — требовательно, почти зло. — Что я ради тебя сделаю, сколько людей убью? Я просыпаюсь и думаю о тебе, засыпаю — и думаю о тебе, а в те редкие ночи, когда вселенная милует, я ещё и вижу тебя во сне. Меня тошнит от этого желания, и оно лишь крепнет. У этого нет конца.
Меня качнуло от ярости в его голосе — от глубины его нужды.
— Зачем же отрицать? Зачем отказываться от нас, если я тоже хочу тебя?
— Потому что я не знаю, как это делается! — взорвался он. — Самое доброе, что я могу для тебя сделать, — держаться подальше. И это единственное, на что у меня не хватает силы. Ты должна бежать от меня. Я не понимаю, почему ты не бежишь.
— Я не уйду, — сказала я, и пульс забарабанил ещё сильнее. — С какой стати?
Он застонал, как раненый:
— Потому что ты заслуживаешь куда большего. Чище руки — чтобы им позволено было касаться тебя. Того, кто не причинит тебе вреда.
— Тебе позволено. Я этого хочу. И ты не причинишь.
— Я целовал только одну женщину в жизни — и убил её!
Смысл дошёл до меня не сразу. Потом я ахнула:
— Что?
Лицо исказила голая мука.
— Вот кто я, Кенна. Всю жизнь меня учили ломать людей. Я сломаю и тебя — пусть и ненарочно, — и не вынесу этого.
— Нет, — твёрдо сказала я, поднимая ладони к его лицу, вплетаясь пальцами в мягкие волосы. — Не сломаешь.
— Ты не можешь этого знать, — его взгляд оставался бездонно тёмным от страдания, но он не отстранился. — Ты вообще слушала? Я убил ту, к кому был неравнодушен. Только самый настоящий монстр способен на такое.
Это не только ненависть к себе морщила ему черты — это страх. Жизнь научила его бояться любить хоть что-то: полюби — и ты будешь смотреть, как это уничтожают. Он пытался оттолкнуть меня, потому что верил именно в это.
— Я не уйду, — упрямо повторила я. — Расскажи, что произошло.
Он молчал долго, дышал приоткрытым ртом и смотрел на меня так, будто я была одновременно ядом и противоядием.
— Давным-давно, — выговорил наконец, — я встретил девушку из Дома Иллюзий.
— Как давным-давно?
— Мы оба были подростками.
— Вы ведь были ещё детьми, — сорвалось у меня.
— Я же говорил: не уверен, что когда-нибудь им был.
Потому что Осрик заставил его убивать с девяти лет. Пусть он сам и не верил, что был невинным ребёнком, достойным заботы, — я верила.
— Ты её любил? — спросила я мягко.
Он покачал головой:
— Нет. Или… может быть, по-детски — как юные понимают любовь. — Он глубоко вдохнул. — Мы целовались, держались за руки, и мы были уже достаточно взрослыми, чтобы начинать… идти дальше. Но она попросила, чтобы я сперва доверил ей свои тайны — как знак преданности. — Он запнулся. — И я рассказал.
— О боги, — прошептала я, уже чувствуя, куда ведёт эта тропа.
— Я сказал, что боюсь Осрика и боюсь, что Дом Пустоты будет уничтожен из-за моей ошибки. Что ненавижу убивать и ненавижу роль, в которой родился, и что однажды во мне не останется ничего похожего на сердце. Сказал, что мечтаю сбежать… и, может, мы сбежим вместе. — Он произнёс это ровно, словно читал перечень преступлений.
— И что она ответила? — я на миг отвела ладонь от его щеки, чтобы заправить ему прядь за ухо.
Он повернул лицо в мою руку, и губы коснулись запястья.
— Поблагодарила за честность. А потом пошла к Осрику и рассказала всё.
У меня ухнуло в животе.
— Он велел явиться, — продолжил Каллен, — и я никогда не забуду, как увидел её рядом с ним — улыбающуюся.
— Он мог заставить её, — сказала я, лихорадочно ища хоть какое-то лекарство к этой древней, не зажившей ране.
— Думаешь, я этого не понимаю? — голос его стал острым, но он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Но она и сама этого хотела. Всегда говорила, что мечтает стать великой леди: чтобы её боялись и уважали, чтобы власть жила в одном её движении. А Осрик был тем, кто мог ей это дать.
Ребёнок предаёт ребёнка ради власти. Я не могла представить, каково было это пережить.
— Он тебя мучил? — прошептала я.
Глаза его распахнулись, сорвался хрип:
— Разумеется. А потом он вложил мне в руку кинжал и велел убить моё сердце, потому что не желает больше слышать, что оно мне мешает.
— Каллен… — его имя вырвалось из меня, как выдох ужаса.
— Она умоляла и плакала, — взгляд его стал стеклянным, далёким. — Но Осрику не нужна была ещё одна великая леди при дворе. Ему нужно было оружие. И я исполнил приказ. А затем перестал пытаться иметь сердце.
Его заставили убить первую любовь. Ту, что была такой же юной и беззащитной, как он сам. И как бы мне ни хотелось ненавидеть её за содеянное, я отказывалась ненавидеть ребёнка за выборы, которым их принуждает мир, где они растут.
Каллен посвятил дальнейшую жизнь спасению детей. Интересно, видит ли он сам эту параллель.
— Так что видишь, — сказал он, и горе было написано у него на лице, — я всё разрушаю. Всегда. И единственное, чего хочу больше, чем тебя… — это чтобы ты была в безопасности.
Самые сладкие слова, что мне доводилось слышать. И одни из самых печальных. Я положила ладони ему на грудь, накрыв пульс его сердца, будто могла прикрыть его своим телом.
— Это была не твоя вина, — сказала я. — Тогда у тебя не было другого выхода.
Он покачал головой:
— Это отговорка, которой я пользовался снова и снова всю свою долгую жизнь. Будто всё моё зло — либо оправдано, либо сильнее меня. Но выбор есть всегда.
— И какой выбор у тебя был тогда? Или в любой другой раз, когда Осрик велел вершить мерзость?
— Умереть. — Он сказал это как неоспоримую истину: солнце встаёт на востоке и садится на западе, время идёт, как бы мы ни просили его остановиться, и ответ на любую неправду — смерть Каллена. — Если бы у меня хватило смелости закончить всё в самом начале, сколько жизней было бы спасено?
— Нисколько, — отрезала я, взбешённая самой идеей. — Или спаслись бы одни, но умерли другие — именно таков был Осрик. Он нашёл бы другое оружие. И, в отличие от тебя, оно не сомневалось бы.
В его взгляде было отчаяние тонущего, жадно ищущего берег.
— Ты не можешь этого знать, — прошептал он.
— Могу, — свирепо сказала я. — И что бы Осрик сделал с Домом Пустоты, если бы ты убил себя? Что стало бы с подменышами? Что стало бы со мной? — Принцесса Крови продержалась бы недолго без его защиты и его уроков.
Он не ответил, лишь дышал, раскрывая губы, и смотрел на меня так, будто я и была тем самым далёким берегом.
— Так что нет, — сказала я и подошла ещё ближе; шелест моих юбок скользнул по его ногам. — Я не убегу. Я не стану судить тебя за ту девочку. Потому что я знаю тебя, и ты не причинишь мне вреда, и ты гораздо больше, чем то, к чему тебя принуждали. — Он открыл рот, и я перебила, не давая возразить: — Я понимаю, в твоём прошлом будут преступления без ясной границы. Понимаю. И всё равно я здесь. Я не уйду, потому что ты… — дыхание сорвалось, — ты чудесный, Каллен. Ты внимательный, ты защищаешь, ты бьёшься, когда другие давно бы сдались. Я не отпущу тебя.
Вот. Я положила сердце на ладонь — бери, только хватит ли смелости?
Пламя свечей колыхнулось. Тишина густела. Я ждала, глядя на него снизу вверх — с надеждой и страхом вперемешку.
Каллен моргнул — медленно, словно смахнул с ресниц пепел. Потом весь содрогнулся, будто стряхнул с себя чудовище, вцепившееся когтями.
И ухватил меня за талию, наклонился и поцеловал.
Внутри вспыхнули ослепительные искры. Я обвила его шею и ответила, переполненная радостью и скорбью разом. Скорбью по всему, что ему довелось вынести; радостью — потому что этот поцелуй был обещанием. Каллен перестал бежать.
Наш первый поцелуй был лихорадкой — взрывом такой жадной нужды, что она почти обернулась насилием. Этот — иной. Не менее яростный, но глубже, медленнее. Больше. Каллен целовал так, словно хотел меня поглотить. Его язык скользнул мне в рот, и он застонал, когда я встретила его своим.
Он повёл меня назад, и мои бёдра ударились о письменный стол — перья задребезжали. Не прерывая поцелуя, Каллен смахнул со столешницы всё: ваза с розой разлетелась, стекло хрустнуло под ногами; он приподнял меня и усадил на стол. Я возилась с пряжкой его пояса; ремень и ножи бухнулись на пол. Я развела бёдра шире, впуская его ближе, и когда наши тела сомкнулись, у нас вырвались одинаковые стоны.
— Кенна, — выдохнул он, уткнувшись лицом в мою шею. — Я не…
— Не что? — прохрипела я, ошалев от желания, пока он целовал меня по горлу.
— Не понимаю, как может быть так хорошо, — сказал он в такт моему бешеному пульсу. — Не понимаю, как это пережить.
Я снова зарылась пальцами в его волосы и потянула к моему рту. Таз сам пошёл навстречу; он хлопнул ладонью по столу, другой рукой обнял меня и навалился — у меня выгнулась спина.
Я принялась расстёгивать пуговицы его туники — мне нужно было его тело, его кожа. Каллен рыкнул, коротко, по-звериному, и на миг отстранился лишь затем, чтобы собрать мои юбки в охапку, проталкивая ткань выше колен. Атлас вздулся, между нами, и его руки скользнули под него — горячие ладони легли мне на голые бёдра.
— Что я только не мечтал сделать с тобой, — прошептал он. — Что я мечтал сделать тебе. Тебе этого не представить.
Я справилась лишь с двумя пуговицами — сложно было думать, когда его пальцы так ехали вверх по моим ногам.
— Скажи, — попросила я, перебираясь к третьей.
— Я представлял нас в тёмных нишах, где любой может на нас наткнуться, — он подчеркнул слова поцелуем под ушком. — Моя ладонь у тебя на губах — чтобы не кричала, потому что я делаю тебе так хорошо, что ты не можешь сдержаться. Я мечтаю о твоих алых губах, оставляющих следы на моём члене, пока ты смотришь на меня своими чертовски прекрасными глазами, и мечтаю вставать перед тобой на колени по нескольку раз в день — где угодно и когда только сумею украсть тебя — потому что я не просто хочу тебя, Кенна. Я голодаю по тебе.
— Ох… — сорвалось у меня, когда он втянул кожу на шее. — Каллен…
Его пальцы нащупали фигурный край шёлковых панталон, стянули их — и отбросили прочь. Левая рука сплелась в моих волосах, правая поползла вверх по ноге, и большой палец погладил ту тончайшую складку, где бедро срастается с телом. Он впился зубами в шею — ласковый укус, сладкая боль.
— Я мечтал помогать тебе затягивать такую невозможную лентами гадость перед балом, — хрипел он. — Сам затяну каждую шнуровку… а потом всё испорчу, потому что не удержусь и залезу к тебе руками. Разрежу платье к чёрту, согну тебя перед зеркалом, чтобы видеть твоё лицо, когда войду. А потом буду танцевать с тобой весь вечер — зная, что ты всё ещё влажная от меня. — Его вздох коснулся моего пульса; он продолжал дразнить большим пальцем, каждый раз проходя всё ближе к самому центру. Потом отстранился настолько, чтобы заглянуть мне в глаза — взгляд тёмный, лихорадочный от желания. — Но больше всего я мечтаю о другом. Танцевать с тобой. Смотреть, как ты улыбаешься. Слушать твой смех. Никогда не отпускать. Быть с тобой — не в тени, а на свету.
Слова перехватили дыхание. Узнать, что в свободные часы он мечтает не только о сексе — мечтает танцевать со мной и стоять рядом, не прячась… Эта мысль заполнила пустоту внутри, пустоту, что зияла слишком давно. Возможно, всю мою жизнь: я рано и прочно усвоила — во мне мало того, ради чего кто-то захочет остаться.
Каллен не считал себя достойным, но хотел остаться.
Подобное тянется к подобному, подумала я, ловя его жадный, тоскующий взгляд. Он был куда одинокее меня — и гораздо дольше.
— Я хочу всего этого, — сказала я, оставив в покое пуговицы и проведя пальцами по его взъерошенным волосам. Губы у него были покрасневшие не только от поцелуев: моя помада держалась крепко, её лучше смывать маслом, но и она не выдержала такого жара, и тонкая ало-красная полоска в уголке его рта заставила меня ощутить собственнический восторг. — Хочу заниматься с тобой любовью. Хочу танцевать с тобой. Хочу, чтобы весь Мистей знал: я выбрала тебя — и буду выбирать снова и снова.
С самых первых моих походов на Болото я ценила клады, найденные в самых неожиданных местах. Этот я не отпущу.
Каллен грубо выдохнул и с яростью вновь сомкнул мои губы своими. Его большой палец наконец прошёл тот последний дюйм внутрь — скользнул по моему центру, раздвигая внешние лепестки, чтобы добраться до нежной мякоти. Я заскулила, когда он коснулся клитора.
— Мокрая, — произнёс он с благоговейным изумлением. — Такая, мокрая. Вся — для меня.
— Для тебя, — согласилась я, распластав пальцы на участке груди, который мне всё-таки удалось обнажить. Под ладонью у него бешено колотилось сердце.
Он принялся растирать чувствительную жемчужину ровно и неумолимо, пока мои бёдра не задвигались, требуя большего, — и тогда повернул кисть, упёрся средним пальцем в мой вход.
— Это ты любишь? — спросил он и медленно вошёл.
— Да! — сорвалось у меня; я сжалась на его пальце, пульсируя.
Второй рукой он крепче стиснул мои переплетенные волосы, заставляя голову клониться набок, и шепнул прямо в ухо горячими губами:
— Я должен попробовать тебя. Позволь мне тебя вкусить, Кенна. Пожалуйста.
Его палец гладил меня глубоко, ладонь терлась о клитор; от ощущения — и от картины в голове, где Каллен стоит на коленях — у меня вырвался всхлип. Потом я вспомнила его признание.
— Ты… Ты такое уже делал?
— Нет, — прошептал он. — Но я шпионю веками. Я прекрасно осведомлён, как это делается.
Каллен действительно был девственником. Для вековой жизни фейри — шок, но в свете его прошлого — закономерно. Самые жестокие уроки он получил слишком рано: что любое сокровище, показанное миру, у тебя отнимут; что предательство — неизбежность; что любовь — отличное оружие. Он никогда не доверял никому настолько, чтобы подпустить близко.
Но он доверял мне — и эта мысль раздула в груди такое чувство, что стало почти больно.
— Это… проблема? — спросил он, отодвигаясь, чтобы увидеть моё лицо. Его глаза уже не были бездонно-чёрными, как Пустота, но зрачки разрослись, затопив полночным кольцом радужку.
— Нет! — поспешила я. — Совсем нет. Я просто хочу, чтобы тебе тоже было хорошо.
Он быстро коснулся моих губ, не прекращая работать рукой между моих бёдер.
— Я месяцами представлял, какая ты на вкус. Никаких «так себе» не будет — только взрыв мозга.
Я ахнула, когда его ладонь сильнее прижалась к моему клитору.
— Месяцами?
Его выдох коснулся моих губ:
— Это не вчера началось, Кенна. Я одержим тобой с самого начала — просто какое-то время отрицал, чем именно является эта одержимость.
Он смотрел так, будто хотел меня целиком — с головой и душой. Стоило представить, как этот взгляд сосредоточится на том, чтобы довести меня до оргазма, — и меня прошила дрожь.
— Пожалуйста. Попробуй меня.
Он усмехнулся быстро, по-хищному, выскользнул из-под моих ног, поднял меня на руки. Переправил к камину и опустил на меховой ковёр, сам устроился между моих бёдер, снова и снова целуя меня. Глубокие, нескончаемые, пожирающие поцелуи — будто он мог провести у моих губ всю ночь и ему всё равно было бы мало.
Наконец он оторвался, жадно хватая воздух.
— Хочу распороть это платье к чёрту.
— Я люблю это платье, — возразила я.
— Я тоже. Именно поэтому оно останется в живых. — Он перевернул меня на живот и принялся за шнуровку на спине. Шорох вытягиваемых лент, треск поленьев — я сжала пальцы в мягком ворсе. Когда хватка ослабла, Каллен стянул с меня и платье, и сорочку, и все подъюбники; на мне остался только Кайдо на запястье.
Он выдохнул срывающимся звуком. Я оглянулась через плечо — он смотрел тяжёлым, затуманенным взглядом. Провёл ладонью по моей спине — кожа вздыбилась мурашками — сжал ягодицу.
— Прекрасно, — выдохнул он.
Нечестно, что голая только я. Я перевернулась, села на колени и принялась рвать оставшиеся пуговицы на его тунике. Ткань поддавалась, и я столкнула её с плеч, обнажая мускулистую грудь.
Осколки, какой же он красивый. Плотные пластины грудных мышц, рельефные кубики пресса, две острые борозды, уходящие под пояс штанов. И следы пережитого — тоже здесь. Помимо рубцов на руках, широкая шрамовая дуга извивалась по рёбрам, другая — пересекала живот, третья спускался от ключицы. Я провела ладонями по его телу, ощутив под пальцами чуть приподнятую шрамовую кожу, наклонилась и поцеловала отметину у ключицы.
Под моей рукой дрогнули мышцы. Я поцеловала его шею — так, как он меня — и зажмурилась от довольного вздоха, когда ладони неспешно скользнули вниз. Стоило пальцам добраться до пояса, как он сорвался: перехлестнул меня, бросил на спину, наклонился к груди и раскрыл рот на соске — лизнул, втянул — другую грудь мял шершавой ладонью.
Я задыхалась от влажного жара его рта и шершавого трения ладони. Спина выгнулась, когда он переходил от одной груди к другой. Сильная затяжка — пальцы ног свело; он разжал бёдра шире,
— Надо попробовать, насколько ты мокрая.
— Делай, — сказала я, упираясь ступнями в ковёр. Я была насквозь и горела, отчаянно желая его ловкого рта у себя между ног. — Пожалуйста, Каллен. Мне так нужно, пожалуйста…
— Нравится слышать, как ты умоляешь, — прогудел он. — И я это заслужу.
Каллен не соблазнял — он накрывал волной. Каждое слово, каждое касание, каждый глоток — срывались лихорадочно, словно он боялся, что это — в последний раз.
Он поднял взгляд, подарил мне быструю, убийственную улыбку и пополз ниже, устраиваясь плечами между моих бёдер, обхватывая их ладонями. Секунду он просто смотрел — дыхание жаром скользило по моей влажной коже — а потом провёл языком по самому центру.
Мы застонали одновременно.
— Чёрт, — пробормотал он, зажмурившись, будто в изнеможении. И тут же набросился — горячо, жадно, как голодающий.
Я вцепилась в его голову и дёрнулась навстречу, застонав. Когда он втянул мой клитор, крик вышел таким громким, что магическая завеса на двери дрогнула.
Глаза Каллена распахнулись; между поцелуями мелькнула самодовольная усмешка.
— Вот так, — пророкотал он, и вибрация разошлась по самой нежной коже. — Дай мне это слышать. Я хочу знать — до звука — что я делаю с тобой.
Какой у него грязный рот. Не верится, что именно это скрывалось под его ледяной сдержанностью. Я тонула в ярости чувства, теряла контроль над телом и голосом — царапала его волосы и терлась о его лицо.
— Пожалуйста, — лепетала в беспамятстве. — Ещё, прошу…
Он дал больше — губы и язык работали неумолимо, с методичной страстью. Он следил за мной, пока ел меня, и я видела, как он запоминает каждую реакцию: стоило какому-то движению языка вытянуть из меня стон или дёрганье — он тут же повторял его сильнее. Давление подступило к грани, к самой кромке «слишком», и толкало меня к вершине быстрее всего, что со мной случалось. Дрожь прокатилась по коже; внизу живота свилась тугая пружина. Слишком, слишком — ноги попытались сомкнуться, но его плечи держали их широко раздвинутыми. Он отпустил бёдра, одной ладонью прижал мой живот, другой заскользил к входу и ввёл палец.
— Каллен, боги…
К первому присоединился второй. Давление, растяжение — восхитительно. На кончиках пальцев заплясала алая магия, ступни заскользили по полу, бедра заплясали. Он зарычал — низко, голодно — и когда снова втянул мой клитор, всё сорвалось. Волны жара накрыли, и я крикнула, когда тело сжалось пульсирующими толчками. Живот свёлся, я согнулась, вцепившись в его волосы, как в единственную привязь к земле. По краям зрения вспыхнули звёзды, и я рухнула в блаженство такой силы, что стало почти страшно.
Он не остановился, и каждый взмах его языка сопровождался коротким, срывающимся стоном.
— Мне никогда не хватит, — донеслось до меня сквозь пелену наслаждения. — Никогда.
Оргазм тянулся невероятно долго — он не давал мне упасть, продолжал и продолжал. Когда всё наконец схлынуло, я была мокрой, дрожащей, совершенно разбитой. Руки отяжелели, и кисть дрожала, когда я упёрлась ладонью в его лоб. Он лизнул меня напоследок, скользнул пальцами из меня и выпрямился на коленях между моих бёдер. У него был такой самодовольный вид, что из меня вырвался истерический смешок.
От звука его улыбка стала мягче.
— Я мог бы слушать это вечно. — Потом он поднял пальцы к губам и облизал их дочиста.
Меня пробрала дрожь. Я была выжатая досуха, но, глядя на его раскрасневшиеся щёки, блестящие губы и глаза, яркие от страсти, я ощутила зверское желание разобрать его по косточкам так же безжалостно. Я с трудом села, упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула, опрокидывая на спину. Он удивлённо рассмеялся — и это был тот смех, который хочется прятать, как дракон прячет добычу: в тайник, к сокровищам.
Я дёрнула за застёжку брюк — пуговица отлетела в сторону. Смех Каллена мгновенно сорвался на хрип, когда моя рука скользнула под ткань и обхватила его. Я освободила его член, и на миг могла только смотреть, восхищаясь, как прекрасен он и здесь. Длинный и тяжёлый в моей ладони, с венами, которые хотелось обводить языком; под нежной кожей — каменное ядро. Я сжала пальцы и повела вверх-вниз — Каллен глухо рыкнул, бёдра дёрнулись.
Я ухмыльнулась по-дьявольски и накрыла его губами.
Каллен издал звериный звук, рывком приподнялся — и тут же обмяк. Пальцы вонзились в мои волосы, шпильки посыпались на ковёр.
— Кенна, — выдохнул он.
Я опустила голову ниже, беря в себя всё больше. Медленное, восхитительное движение. Взяла столько, сколько смогла, и обхватила ладонью основание. Закрыла глаза, дыша носом, впитывая совершенство мгновения.
Так же медленно вытянула голову, и из него вырвалось резкое ругательство. На вершине круговым движением языка обвела головку, пробуя соль его капель. Повторила. Снова и снова — покачивая головой, облизывая, скользя рукой по смазанному стволу.
Всё его тело подрагивало, словно он изо всех сил пытался держаться неподвижно, но не мог. Из губ срывались обрывки звуков. Я подняла взгляд — он смотрел на меня широко распахнутыми, ошеломлёнными глазами. По предплечьям клубились тени, лёгкие дымные полосы — знак того, что он теряет контроль. Я с приглушённым стоном взяла его глубже — он оскалился, и радужки наполнились чистой Пустотой, до чёрного.
По мне пробежал восторженный холодок, и я ускорилась; второй ладонью бережно охватила его тяжёлые яйца. Он толкнулся навстречу, и кончик упёрся мне в нёбо.
— Прости, — выдохнул он, но извинений не требовалось. Я жадно приняла ощущение, как буду принимать его всегда — всё, без остатка. И сладость, и боль; ярость нужды, бездонной, как ночное небо. Этого никогда не будет достаточно.
— Ты меня портишь, — выдавил он сквозь зубы.
Тени поползли по моей коже, холодные на обнажённом теле. А я горела — опьянённая торжеством, что удаётся сломать его так же, как он ломал меня. Под ладонью он налился ещё туже; его стоны стали громче, и я задвигалась быстрее.
— Сейчас… — он оборвал фразу, крикнул; спина выгнулась дугой, пальцы в волосах сжались почти больно. Его оргазм плеснул мне в рот, и я приняла каждую каплю, упиваясь вкусом. Продолжала сосать, пока его тело не перестало вздрагивать, пока из груди не вырвался хрип — и он, задыхаясь, мягко оттолкнул меня.
Он подтянул меня вверх, прижал к себе, обхватил руками и коснулся губами макушки. Я устроилась щекой на его грохочущем сердце, растворяясь в тихом, глубоком блаженстве. Когда я подняла голову, то, к своему изумлению, увидела в его глазах блеск слёз.
— Спасибо, — сказал он и посмотрел так, словно я — весь его мир.
Я улыбнулась — и во мне распустилось чудесное чувство, как цветок.
— И тебе спасибо.
Я переплела пальцы на его груди, положила на них подбородок. Мы молчали, просто смотрели друг на друга.
— Больше не бежишь? — прошептала я наконец.
Он покачал головой; тёмные ресницы опустились.
— Больше не бегу.
— Хорошо, — я поцеловала шрам у его ключицы ещё раз. — Хотела бы остаться здесь на всю ночь.
Но мы не могли. Теперь я отвечала не только за себя. Бал уже шёл, и мне пора было появиться, чтобы Торин и Ровена не заподозрили неладное. Потом — совет, на котором я, наконец, выведу нас на курс, к которому слишком долго не решалась. Наши желания не могли перевесить всё остальное.
Жаль. Как же сладко было бы остаться.
Та же тоска отразилась в его глазах.
— У нас обязательства. Но потом… ты придёшь в Дом Пустоты? Ко мне?
Я улыбнулась, понимая, что он имеет в виду. Дом Каллена… и его постель.
— С огромным удовольствием.