Хорошо, что я сидела на кровати, потому что, если бы стояла, то пошатнулась бы от шока. В моей голове пронеслись все возможные оправдания, чтобы убедить меня, что я ошибаюсь. Это имя могло быть каким угодно другим. Возможно, я просто неправильно обвела его. Возможно, я видела то, чего там не было.
Но что-то в моей душе подсказывало, что, напротив, это имело смысл. По какой-то причине, каким-то образом, проклятие, обрушившееся на Вальдеса и его команду, и проклятие, обрушившееся на мою семью, были одним целым. Я все еще не совсем понимала, почему и как. Я только поняла, что все началось с одной мстительной русалки, которая вполне могла быть моей седьмой прабабушкой.
Но в одном я была абсолютно уверена: сейчас у меня появилась причина разрушить проклятие Вальдеса больше, чем когда-либо. Это и мое проклятие тоже. Это единственный способ спасти всех, кто был мне дорог. Если я этого не сделаю, их всех продолжит постигать та же участь, которая повторяется над ними веками.
И если мама собиралась выжить, я не могла больше терять времени. К черту День Благодарения. Он все равно уже прошел. Я должна была вернуться в Константин. Я должна была собраться с мыслями и разрушить проклятие, не важно, насколько сильно это разобьет мне сердце, если я позволю Майло уйти навсегда. Я должна была освободить его измученную душу. И должна была спасти маму от нее самой и от ее снов.
Только одна проблема стояла на моем пути. У меня не было возможности вернуться в Константин. Билет на самолет можно было купить только в пятницу, но я не думала, что это может подождать еще два дня. Мой джип вернулся во Флориду.
Я лихорадочно искала на веб-сайтах авиакомпаний ближайшие доступные рейсы во Флориду. Их было много, но в преддверии Дня Благодарения и за такое короткое время все они стоили не менее четырехсот долларов. У меня их просто не было.
Но я кое-что вспомнила. Мамина машина была припаркована снаружи. Я могла доехать на ней. Это будут четырнадцать часов сплошных душевных мук, но я проведу их либо здесь, ничего не делая, либо в дороге, выполняя миссию по спасению дорогих мне людей.
Но как все это объяснить папе? Я бы выглядела бессердечной, если бы внезапно встала и уехала прямо перед Днем Благодарения, когда мама в больнице. Но разве у меня был выбор? Обидеть папу было единственным выходом. Возможно, я никогда не смогу этого объяснить, но сейчас я должна была заставить его поверить, что я все еще не простила ее.
Не думала, что смогу сделать это лицом к лицу. У меня все равно не было времени. Натянув джинсы, ботинки и накинув легкую куртку, направилась прямиком к миске у двери, где лежали нетронутые мамины ключи. Я взяла их, повертела в руках, вышла на улицу и заперла за собой дверь. Глубоко вдохнув свежий осенний воздух, плюхнулась на сиденье ее серого седана.
Я хотела позвонить папе, но побоялась, что он меня отговорит. Знала, что он заедет за мной позже, и я скажу ему об этом раньше, так что мой отъезд его не удивит. Но, по крайней мере, сначала я должна была уехать из Озарка. Мне нужно было оказаться достаточно далеко, чтобы не повернуть назад. На этот раз я должна проявить храбрость и не обращать внимания на последствия.
Руль под ладонями стал скользким от пота, а сердце стучало в ушах, как военный барабан. Я почувствовала слабость. Я ничего не ела, но если бы поела, меня бы вырвало. В течение следующих пятнадцати минут я пыталась собраться с духом, чтобы позвонить отцу. Каждый раз, когда тянулась к телефону, я паниковала и откладывала звонок.
Еще пять минут.
Но потом пять минут превратились в тридцать пять. Я уже ехала по шоссе между штатами, направляясь на юг. Я могла представить расстроенное выражение лица отца. Это омрачит его мир. Когда он написал мне, чтобы спросить, проснулась ли я, я поняла, что пришло время. Я позвонила.
— Папа, — начала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Я не сплю. Но не приходи за мной сегодня. Мне нужно ненадолго уехать. Я взяла мамину машину.
— Что ты имеешь в виду, Трина? — В его голосе послышалась легкая паника. — Куда ты направляешься?
— Мне нужно кое-что сделать в Константине.
— Ты возвращаешься во Флориду? Прямо сейчас?
— Да… — Я проглотила комок в горле. — Да, потому что я не могу продолжать смотреть на маму такой, какая она сейчас. Она сама сделала этот выбор, и я устала от того, что мне всегда причиняют боль. — У меня защемило в груди, когда я выдавила из себя ложь.
— Я… я думал, с тобой все в порядке. Ты только что говорила о приготовлении ужина на День Благодарения.
— Да, это потому, что я пыталась сделать тебя счастливым. Но я устала скрывать свои чувства. Мне просто нужно уехать на некоторое время. Я вернусь, не волнуйся.
— Трина, это серьезно. Твоей маме не становится лучше. Она сильно пострадала и…
— Мне все равно, папа. — Я изо всех сил старалась не расплакаться. Мои слова прозвучали как яд. — Ну вот. Как я и сказала. Это всегда было связано с мамой. В нашей семье все всегда было связано с мамой. Я с этим смирилась.
Для отца было необычно лишиться дара речи, но он ничего не сказал. Я знала, что только что уничтожила его. Если бы попыталась произнести еще хоть слово, слезы хлынули бы потоком. Поэтому я повесила трубку.
Я позволила себе в утешение поплакать, стараясь, чтобы слезы не слишком затуманили зрение, пока я ехала по автостраде. Небо было затянуто тучами, что еще больше омрачило мой настрой. Это был долгий путь, и я не была до конца уверена, что ждет меня в конце его.
Я добралась до Константина через несколько часов после наступления темноты. Преодолевая усталость от долгой поездки, припарковалась у пирса, надеясь, что еще не слишком поздно найти Майло в последний раз. Я должна была рассказать ему все. О шкатулке, дневнике и Корделии. Возможно, он уже знал. Но он хотел дать мне шанс узнать это самой, и я была благодарна ему за это. Если бы не он, я бы так и не узнала, от чего спасаю маму. Я бы даже не узнала, что мама нуждается в спасении. По крайней мере, за это я была перед ним в большом долгу. Я освобожу его, даже если он думал, что больше не хочет этого. Я сниму с него проклятие и позволю ему отдохнуть. Но я, по крайней мере, хотела получить шанс попрощаться с ним.
Я стояла на пирсе одна, обхватив себя руками, чтобы согреться. Морской воздух был пронизывающе холодным, а волны внизу были неспокойными, будто на море надвигался шторм. Повинуясь какому-то инстинкту, который у меня выработался, я каждые несколько мгновений проверяла, на месте ли мое ожерелье. Если бы я не попробовала это раньше, то выбросила бы его в океан, но вспомнила, что сказал Майло. Его нужно было вернуть на глубину, что бы это ни значило. Очевидно, что просто опустить его в воду было не лучшим решением, как мы поняли в ту ночь, когда он отбился от Беллами.
Был высокий прилив, и неспокойная вода слишком опасна, чтобы пытаться спуститься вниз и вырезать звезду на столбах пирса. Я не знала, как сообщить Майло, что я здесь. Но мне нужно было отдать ему ожерелье. Мне нужно было умолять его позволить мне снять проклятие. Мне нужно было, чтобы он снова захотел умереть. Мне нужно было спасти его, хотя мое сердце разрывалось от этой мысли.
Словно по какому-то странному волшебству, в моей голове зазвучала навязчиво знакомая мелодия. Я последовала за ней, напевая вслух слова в тумане темного моря. Навстречу ветру, когда волны вздымались, а звезды исчезали, я пела эту странную песню на мотив колыбельной моей матери. Песня Сирены.
На берегу моря встретимся еще раз,
При свете луны люби и оставь,
С наступлением рассвета
Вечно меня преследуй.
Когда с моих губ сорвалась последняя леденящая душу нота, туман над водой, казалось, сгустился, и в нем проступили очертания альбатроса, прежде чем он исчез. Ожерелье на моей шее начало переливаться мягким радужным светом. Я почувствовала тепло, слабый импульс силы, исходящий от него, на своей коже. Но это чувство исчезло так же быстро, как и началось. Пробудила ли его песня?
Я вздохнула с облегчением, когда услышала шаги позади себя на деревянном причале. Я закрыла глаза, когда шаги приблизились, и теплое дыхание коснулось моего затылка. Мягкие губы коснулись моего уха, когда сильные руки обхватили меня, заключая в объятия. Откинув голову назад, чтобы прижаться к его груди, я вдохнула его аромат, ожидая ощутить теплый аромат амбры, но вместо этого в мои ноздри проникла знакомая темная пряность.
— Никогда не думал, что снова услышу эту песню. Знаешь, ты пела почти как она. — Беллами говорил деликатно, и я чувствовала каждое движение его губ кончиком своего уха.
Испуганно ахнув, я высвободилась из его объятий. Он стоял, ухмыляясь, глядя на меня своими горящими голубыми глазами.
— Я и понятия не имел, что ты умеешь так красиво петь, — добавил он бархатным голосом, — но, думаю, в этом есть смысл, сирена.
— Перестань называть меня так, — взмолилась я. — Что ты здесь делаешь? Г-где Майло?
— Тсс, тсс, Катрина, — покачал головой Беллами, делая несколько шагов в мою сторону. — Я действительно думал, что ты будешь рада меня видеть после всего, через что мы прошли. Не забывай, что я помог тебе сбежать.
Он был прав. Я была рада его видеть. Но моя радость омрачалась страхом, который я испытывала за Майло и маму.
— Прости. — Я поднесла руку к голове. — Я просто беспокоюсь о нем. Вальдес что-нибудь с ним сделал?
— Не волнуйся, — холодно произнес Беллами: — Он не может убить его, помнишь?
— Именно так, поэтому я не могу представить, какие пытки он может придумать в качестве альтернативы.
— Что ж, я скажу тебе, где он и как его найти, если ты скажешь мне, зачем ты здесь.
— Правда? — Я смахнула слезы и сжала губы. Я не могла плакать, не сейчас. — Ты собираешься шантажировать меня? Почему Вальдес не наказал и тебя за то, что ты помог мне?
— Он не знает, что это я вытащил тебя на берег. Кроме того, он склонен закрывать глаза на шалости своего сына.
— Я слышала об этом. — Я скрестила руки на груди.
— Жаль, что я не готов отплатить ему тем же. Похоже, я не совсем унаследовал его великодушие. — Беллами усмехнулся с сарказмом.
Ветер начал усиливаться, и мои волосы яростно развевались у меня за спиной во все стороны, когда я повысила голос, чтобы перекричать его.
— Я знаю, что ты хочешь, чтобы он заплатил за то, что сделал. Я понимаю. Но этому проклятию должен быть положен конец! Ты должен отпустить его.
— Ах, как я и ожидал. — Глаза Беллами потемнели. — Так вот зачем ты здесь. Ты, наконец, решила, что попытаешься снять проклятие.
— Ну… да. Я собираюсь. — Я колебалась. — Проклятие связано с родословной моей матери. Она умрет, если я не смогу положить этому конец.
— Ч-что ты имеешь в виду? — На лице Беллами появилось неподдельное беспокойство.
— Я имею в виду… — Я перевела дыхание. — Я узнала, что Корделия, возможно, была моей седьмой прабабушкой.
— А ты думала, что я сумасшедший, — Беллами шагнул вперед, сокращая расстояние между нами, и приподнял мой подбородок рукой. — Видишь? Ты — сирена.
— Нет. — Я крепко зажмурилась. — Это ничего не значит. Может, Корделия и была русалкой, но это не делает меня русалкой. — Я выплевывала слова, будто они были песком во рту. — В любом случае, теперь я сказала тебе, почему я здесь. А теперь скажи мне, где Майло.
— Он на борту корабля, любимая.
— Отведи меня к нему.
— Не думаю, — Беллами откинулся на перила пирса. — Ты хоть представляешь, что с тобой будет, если ты снова поднимешься на борт этого корабля? Если Вальдес узнает, что ты происходишь от Корделии… — Его голос затих, растворившись в шуме разбивающихся волн. Он уставился на воду, глядя мимо меня, но затем его голубые глаза встретились с моими.
— Я собираюсь попросить тебя еще раз. Ты практически заставляешь меня умолять. — Беллами выпрямился, покинув свое место у перил. Он снова шагнул ко мне и взял обе мои руки в свои. — Позволь мне разрушить чешую. Возвращайся домой, чтобы быть в безопасности. Пусть Вальдес получит то, что ему причитается по справедливости. Пусть он проведет свою вечность в отчаянии, точно так же, как он покинул меня.
Я не смогла сдержать слабость в голосе, борясь с подступающими слезами.
— Нет! — закричала я, прожигая его взглядом. — Неужели ты не видишь? Если я не разрушу это проклятие, моя мама умрет! Я умру! Корделия не просто прокляла вашу команду. Она прокляла своих собственных дочерей снами, которые сводят их с ума. Проклятие работает ни одно поколение. — Я вдохнула морской воздух и взяла себя в руки, прежде чем заговорить снова. — И если я не сниму проклятие, Майло будет страдать вечно. Без надежды. Он этого не заслуживает. И ты тоже, Беллами.
Впервые с тех пор, как я его узнала, мне показалось, что в Беллами проснулись какие-то эмоции. Его глаза остекленели, и он крепко сжал челюсти. На мгновение его остроумный, высокомерный вид исчез, больше не служа ему защитой. Подыскивая слова, он притянул меня ближе, пока нас не разделили считанные дюймы.
— Пожалуйста, позволь мне спасти тебя, — прошептала я.
— Как бы я этого хотел. — Он отпустил мою руку и нежно провел пальцами по моей скуле. В груди странно затрепетало. Я напряглась и почувствовала неуверенность, как это обычно бывало с Беллами. Я слегка прижималась к нему, но разум и сердце были разделены.
Когда я изучала его красивое лицо в тени, борясь с собой, чтобы не поддаться его обаянию, я ослабила бдительность, из-за чего не заметила, что он сделал, пока не стало слишком поздно.
Он попятился, глядя на меня страдальческим, но непоколебимым взглядом, намотав серебряную цепочку на палец и крепко зажав кулон в ладони.
— Нет! – закричала я, хватаясь за свою обнаженную шею.
Затем, без всякого предупреждения, я почувствовала, что меня сбивает с ног тяжесть огромной сетки. Она была мокрой насквозь, что делало ее еще тяжелее, чем была на самом деле. Я напряглась, чтобы разглядеть что-нибудь сквозь мокрые водоросли, застрявшие в отверстиях сетки, и увидела, что Беллами тоже оказался в ловушке под сетью.
Из темноты появилась группа мужчин — пиратов. Они проигнорировали оскорбления Беллами и попытки бороться с ними из-за веревок. Я стонала, умоляла и делала все, что могла, чтобы выпутаться из сети, но та была слишком тяжелой, а пираты действовали слишком быстро. Одним резким рывком они сбили меня с ног. Я ударилась о мокрый пол пирса с такой силой, что наверняка остался синяк. И предприняла еще несколько попыток закричать, пока нас с Беллами тащили, словно безжизненные груды рыбы. Но никто не услышал моих криков на пустом пирсе.
Когда они, наконец, убрали сети, перетащив нас через край пирса, я хорошенько осмотрелась. Мы были на борту «Презрения Сирены». Команда держала нас обоих под прицелом своих пистолетов и мечей. Я лихорадочно оглядела палубу и увидела окровавленную фигуру, привязанную к мачте, его голова была опущена так низко, что спутанные волосы скрывали лицо. Но я сразу поняла, чьи это были волосы. Он слабо взглянул на меня сквозь измазанное засохшей кровью лицо. Майло.