Арья
— Ты же в курсе, что морковный пирог называется так потому, что морковь там главный ингредиент, а не просто потому, что он оранжевый, да? — подал голос Нивек.
Он подпирал кухонный стол, закатав рукава рубашки до локтей; его синий пиджак валялся хрен знает где. Если бы не мои чувства к Данталиану, я бы сочла его чертовски привлекательным.
Я зыркнула на него: — Да ладно? А я-то думала, это творческий псевдоним. Я как раз собиралась попросить тебя сгонять за ней.
Он недовольно фыркнул, но спорить не стал: пошёл, притащил морковь, а потом принялся помогать мне её чистить и тереть.
— Ты как вообще? Ну, после всего, что случилось. Мне казалось, лезть с расспросами не совсем тактично, но вроде как проявить интерес к твоему здоровью — это даже мило.
Я улыбнулась, заметив, как он отрезал кругляшок моркови и закинул себе в рот. — Всё нормально, пытаюсь привести мысли в порядок. Отдыхаю. Вообще, ты мне тогда очень помог. Никогда не думал пойти в психологи или типа того?
С его губ сорвался смешок: — Психолог нужен мне самому, детка. Не думаю, что я из того теста. Я бы просто тонул в чужих проблемах, это бы меня уничтожало.
— И только поэтому? — допытывалась я.
— Скажем так: я из тех людей, кто предпочитает решать чужие траблы, чтобы забыть о своих собственных. В конце концов, каждый берёт от жизни то, чего больше всего жаждет. — Он пожал плечами и стащил ещё один кусок моркови.
Какое-то время мы работали бок о бок в молчании. Лишь когда я закрыла духовку, выставив нужную температуру, я снова повернулась к нему, чтобы продолжить разговор. Вытерла испачканные в муке руки о полотенце.
— Ну а когда выберешься отсюда, чем хочешь заняться?
— Не знаю. — Он нахмурился. — Я никогда об этом не думал.
— В смысле не думал? Все рано или поздно думают о будущем. Мне казалось, ваша самая большая мечта — это жизнь, которая ждёт там, снаружи, — удивилась я.
Он поморщился: — Слушай, не знаю я, потому и не думал. От мыслей о будущем у меня всегда паника начинается. Я не хочу об этом думать, потому что вообще не уверен, что оно у меня есть. Это самое будущее.
— Никто из нас не уверен, — соврала я. — Каждая следующая секунда может стать последней. Но это же не мешает иметь какие-то амбиции.
— Ну вот у меня их нет! — Он помрачнел, нервно подёргивая рукава рубашки.
Заметив, что эта тема его раздражает, я переключилась на уборку стола и посуды, которую мы изгваздали, пока готовили пирог. Спиной к нему я возилась у раковины, оттирая ножи губкой, когда он неожиданно снова заговорил.
— У тебя никогда не бывает чувства, что ты живёшь без какой-то чёткой цели? Ну, знаешь, будто ты ни то ни сё, ни рыба ни мясо, ни хорошая ни плохая. Не то чтобы бесполезная, но и пользы от тебя ноль. Какая-то унылая золотая середина, которая никому не сдалась. — Его голос звучал тихо, почти робко. — Вот так я себя и чувствую. Будто жизнь любого другого человека имеет больше ценности, чем моя.
— Знаешь, мне кажется, большинство людей думают о себе точно так же. Мало кто по-настоящему осознаёт свою важность, и обычно те, кто реально чего-то стоит, даже не догадываются об этом.
Он подошёл ближе и прислонился к раковине, скрестив руки на груди. — И всё же вряд ли все поголовно чувствуют себя так, словно их время на исходе.
Я замерла, слегка повернув голову, чтобы посмотреть на него. — Ты о чём?
— Да хрен знает, странное ощущение, — пояснил он. — Словно вечная тревога, смешанная с каким-то жутким спокойствием. Она заставляет меня слишком сильно париться из-за уходящего времени и почти не замечать то, что со мной происходит… будто я точно знаю, что всё вот-вот закончится.
— Что именно «закончится»? — обеспокоенно спросила я.
— Моя жизнь, — просто ответил он.
Я отвела взгляд. Это чувство было мне слишком знакомо. Я испытывала его изо дня в день на протяжении нескольких недель, когда Адар четыре года назад раскрыл мне новый план и перевернул мою жизнь кверху дном. Всё разом потеряло смысл, стоило мне узнать, что я должна умереть.
Я знала, что со многими смертными происходит то же самое: они физически ощущали, как приближается ледяное дыхание смерти, словно внутренние часы отсчитывали последние мгновения. Некоторые вещи оставались необъяснимыми даже для богов, но они случались и заставляли содрогнуться.
— Если бы тебе и правда осталось совсем мало времени, как бы ты его провёл? — полюбопытствовала я.
Он вскинул в бровь: — Ты часто такое у людей спрашиваешь? Жутковато звучит.
Я запрокинула голову и рассмеялась: — Только у тех, кого я уважаю. Ответ на этот вопрос до хрена говорит о человеке.
Он задумался, а я тем временем закончила приводить кухню в порядок.
Когда таймер на духовке зазвенел, я натянула прихватки, достала форму и водрузила её на стол. Сладкий аромат пирога мгновенно разнёсся по комнате, заставив желудок Нивека издать голодный урчание.
— О, теперь у меня есть ответ! — Он шагнул к столу. — Я бы провёл его, лопая морковные пироги, целуя Джессамин и… занимаясь вещами, о которых тебе лучше не знать.
Я снова расхохоталась, швырнув в него кухонным полотенцем: — Нивек!
Он невозмутимо посмотрел на меня из-под ресниц: — Как будто ты сама не делала бы то же самое с Даном.
— Я воспользуюсь правом не отвечать на этот вопрос.
Когда пирог немного остыл, я отрезала два щедрых куска и протянула один ему. Сама тут же вонзила зубы в свой, наслаждаясь нежным вкусом. Вопреки моим опасениям, он получился на редкость пышным.
Нивек промычал от удовольствия, пальцами собирая крошки у рта, чтобы не пропало ни кусочка. — Боже, это нереально вкусно! Я бы и цента на это не поставил.
— Могли бы открыть свою кондитерскую, — пошутила я.
— А что, неплохая мысль!
Дверь кухни внезапно распахнулась, и к нам решительным шагом направилась Джессамин с крайне любопытным видом. Следом за ней шёл Данталиан — руки в карманах синих форменных брюк, на губах играет насмешливая улыбка.
— Печёте пироги и нас не зовёте? Я вообще-то могу и обидеться! — Джессамин картинно прижала руку к груди.
Данталиан прислонился к столу прямо рядом со мной. Затем перевёл на меня взгляд. — Я удивлён, что Арья с её «кулинарными талантами» вообще решила подойти к плите.
— С моими «кулинарными талантами»? — переспросила я, испепеляя его взглядом. — Сначала сожри это, а потом поговорим.
Я отрезала ещё два куска и вручила обоим, после чего скрестила руки на груди в ожидании вердикта. Но мои глаза были прикованы не к Джессамин, а к Данталиану. Он откусил пирог как-то необъяснимо сексуально, а затем, прожёвывая, слизал крошки с губ. Как бы он ни пытался скрыть восторг, его зрачки расширились, и он почти неосознанно кивнул.
— Блин, это, наверное, самый вкусный морковный пирог, что я ела в жизни, — простонала Джессамин, точь-в-точь как Нивек, и в мгновение ока смела свою порцию.
Удовлетворённая, я повернулась к Данталиану: — Ну и? — поторопила я его.
— «Ну и»… — Соблазнительная улыбка тронула его губы. — Это не самый лучший пирог из тех, что я ел, но действительно весьма недурно.
— Да ладно тебе! Ты безбожно врёшь, — вставил Нивек.
— Пошёл в задницу. — Я показала Данталиану средний палец, вызвав у него смех.
Джессамин подошла к Нивеку, и они принялись о чём-то болтать, утягивая ещё один кусок. Данталиан же придвинулся ко мне, продолжая улыбаться как законченный засранец. Впрочем, засранец, которого я любила до безумия.
Он обвил меня своими мускулистыми руками и зарылся лицом в мои волосы. — Ладно, я соврал: это самый вкусный пирог, что я ел в жизни, — признался он мне на ухо.
— Врать у тебя знатно получается, — подколола я его, вскинув бровь. Ладно, пожалуй, шутка вышла злой.
Он, однако, лишь усмехнулся: — Только когда дело касается тебя. Ну… а это прозвучало ещё злее.
Прокрутив всё это в голове и полночи проворочавшись без сна, на следующий день я решила, что пора просить помощи у того, кто способен понять меня лучше всех. На контрасте со всей той нежностью, что мы проживали в столовой с Данталианом, мои мысли снова вернулись к Эразму и его страданиям. Мне отчаянно нужно было знать, что у него всё будет хорошо, что он снова станет счастливым.
Поэтому я призвала Ананке. Сейчас она стояла передо мной, излучая мягкое божественное сияние. Её волосы были ярче солнца, согревавшего мне кожу, а большие глаза — усталые, но неизменно добрые. Её божественная проекция казалась почти осязаемой.
— Не понимаю, почему ты спрашиваешь об этом меня, Арья. — Белое платье Ананке всколыхнулось от её движения.
— Потому что ты — богиня судьбы. Кому, как не тебе, знать?
Она недовольно посмотрела на меня: — Я управляю судьбой людей, а не их выбором. Согласна ты с этим или нет, но всё, что произойдёт в жизни Эразма, — это его выбор. И выбор останется за ним, даже если он решит отпустить Диомеда, раз его присутствие больше не приносит ему прежнего счастья.
— Я боюсь, что он сделает неверный шаг и погубит себя окончательно, — прошептала я.
— Мне кажется, он уже погубил себя, Арья. И сейчас он, напротив, пытается себя найти.
— Я… я никогда не думала об этом с такой стороны.
Она скрестила руки на груди. — Помнишь, ведь ты сама сделала то же самое, верно? Мне нужно напоминать, что тебе пришлось потерять абсолютно всё, даже саму себя, прежде чем ты нашла верный путь?
Я не ответила, но скопировала её позу.
— Зевс дал тебе это поручение, потому что знает: ты единственная, кто способен довести его до конца. Он создал для тебя место на Олимпе и дал тебе нечто взамен, когда ты лишилась всего. Ты знаешь родственную душу каждого человека, видишь нить, связывающую одну душу с другой, и ты также единственная, кто обладает властью перерезать её… если сочтёшь это решение правильным. Но ты не можешь вмешиваться в выбор людей, ты можешь лишь действовать на основании того, что выбирают они сами. Если Эразм решит отпустить его, ты поможешь ему и перережешь их нить. В противном случае ты не имеешь права вмешиваться.
— А если отпустить его — это неверный выбор для него?
— Только ты можешь это узнать. Моё видение ограничено лишь тем, что я могу разглядеть в будущем человека, но не тем, что он будет чувствовать. Ты же — можешь.
Смиренно вздохнув, я закрыла глаза.
Я сосредоточилась на Эразме, пытаясь нащупать нужный зацеп, чтобы перенестись в его будущее. Я ничего не увидела, потому что, как и Ананке, была ограничена, но сумела почувствовать множество разных вещей.
Эмоции обрушивались на меня одна за другой. Боль, тоска, одиночество. Затем, внезапно — радость, умиротворение, веселье и все виды положительных чувств, какие только можно испытать.
Теперь я была уверена: так или иначе, рано или поздно Эразм обретёт покой. Каким бы ни был его выбор, он окажется правильным.
— По слёзам, что катятся по твоим щекам, я вижу, что ты нашла то, что искала. Тебе легче? — нежный голос Ананке вернул меня к реальности.
Я кивнула, не проронив больше ни слова. Всё, что я почувствовала, я оставила при себе. — Ананке, богиня судьбы, я удаляюсь, чтобы посвятить себя своему долгу.
— Помни, дорогая моя, что наша роль непроста и никогда простой не будет. Даже если сейчас больно, однажды ты привыкнешь и поймёшь, что боль всегда предшествует будущей радости. Всегда.
Я была не готова снова смотреть ей в лицо, поэтому лишь ещё раз кивнула.
Она исчезла, словно её и не было прямо здесь, передо мной, а я взяла пару мгновений, чтобы прийти в себя. Стук сердца постепенно вернулся в норму.
Я быстро дошла до главного коридора, абсолютно пустого, так как все были на завтраке.
Проходя мимо спортзала, я резко замерла, услышав доносившиеся оттуда кряхтение от тяжелой работы и грохот тренажёров. Кто вообще настолько безумен, чтобы пахать в такое время, променяв завтрак на тренировку, тем более в единственный свободный день на неделе?
Ноги сами понесли меня внутрь. Я нахмурилась при виде спины, которая со временем стала куда массивнее и рельефнее, и знакомых каштановых волос, вьющихся и мокрых от пота.
— Мед?
С глухим стуком он опустил вес, спружинив на ногах, и обернулся. Улыбка, с которой он меня встретил, казалась фальшивой. — Доброе утро. Ты тоже без завтрака, Арья?
— Я променяла завтрак на рабочую встречу. Кажется, он понял мой намёк и кивнул. — Всё хорошо? Ну… в обычной жизни.
— Я… ни рыба ни мясо.
— Позволишь мне кое-что сказать тебе? — спросила я его.
Он нехотя кивнул, уже ожидая услышать то, что причинит боль. Шагнул к скамье позади себя, перехватил полотенце и принялся промакивать вспотевший лоб и шею.
— Иногда цепляться за канат больнее, чем отпустить его. Упав, ты можешь обнаружить пейзаж, который никогда бы не увидел, оставаясь на самой вершине и судорожно сжимая то, что заставляет тебя замереть, застыть в моменте боли, способной длиться бесконечно. — Я смотрела на него, надеясь, что не раздражаю его своими речами. — Любовь начинается, а иногда, к сожалению, заканчивается. У кого-то начинается новая, а кто-то открывает для себя более прочную и куда более необходимую — любовь к самому себе.
— Ты хочешь сказать, что я должен сдаться, Арья? Что я должен перестать бороться за единственного человека, который спас мне жизнь, когда я думал, что никому больше до меня нет дела? — Его голос надломился от подступивших чувств. — Да мне даже вслух это говорить кажется дикостью.
— Нельзя вечно бороться за двоих, Диомед.
Мои слова, похоже, ранили его в самое сердце. — Думаешь… думаешь, он готовится меня отпустить?
— Думаю, он готовится к будущему, где сможет быть спокойным и счастливым, пусть даже сейчас это причиняет боль. Я не знаю, каким будет его выбор, но мне хотелось бы, чтобы ты был готов его принять.
— Значит, я остался единственным, кто любит, — прошептал он.
— Нет, Мед. Любовь не заканчивается, заканчиваются отношения. А потом, потихоньку, любовь угасает и уступает место покою, который ты не смог бы отыскать никаким другим путём. Так уж устроено, так иногда должно быть.
— Что мне делать? — отчаянно спросил он.
— Живи, — ответила я. — Любовь — это ещё не всё, есть много чего другого. Есть семья, есть друзья, увлечения; есть солнце, море, снег, смена времён года, путешествия и книги. В мире столько всего, чем можно заняться… и ничто из этого не обязательно делать под ручку со спутником жизни.
Всхлип вырвался из его груди. Я не смогла сдержаться: подошла и крепко обняла его, стараясь утешить как можно лучше.
Пока он плакал мне в плечо, я опустила взгляд на его мизинец и увидела обвитую вокруг него нить. Проследила за ней глазами до самой двери спортзала, выходившей в коридор. Другой её конец тянулся к Эразму.
— Я люблю тебя, Арья, — прошептал он, глубоко вздохнув.
Я робко улыбнулась: — И я тебя люблю, Мед.
А затем оставила его в спортзале, наедине с болью, которую способен по-настоящему понять лишь тот, кто сам через неё прошёл.
Когда Данталиан несколько часов спустя разыскал меня в библиотеке и выволок на улицу без лишних объяснений, я меньше всего ожидала увидеть у ворот института такси.
Я не думала, что Данталиан так скоро попросит ещё одно разрешение на выход. И уж тем более — что Денхолм его подпишет.
Водитель вёз нас в соседний город, по крайней мере, так мне сказали. Точного места назначения я не знала.
Такси затормозило перед тату-салоном.
Я нахмурилась и пошла за ним, всё ещё пребывая в замешательстве. — Зачем мы здесь? Хочешь набить ещё одну татуировку?
— Молчи и иди. Просто доверься мне. — Он искоса взглянул на меня, мягко подталкивая внутрь салона.
Большая часть мебели здесь была чёрной, а с полок на нас глазели довольно жуткие тряпичные куклы. На стенах красовались нарисованные пентаграммы и перевёрнутые кресты. Расставленные кое-где зажжённые свечи придавали этому месту поистине зловещий вид. Хозяин заведения явно был фанатом эзотерики.
Из глубины помещения вышел мужчина довольно молодого вида, лет тридцати на вид, натягивая на ходу пару чёрных латексных перчаток. Ухмылка на его губах погасла, стоило ему заметить мою тёмную облегающую водолазку с высоким горлом.
— Я же просил тебя, чтобы она надела просторную футболку. Облегающая ткань может доставить проблемы её спине. — Он испепелил Данталиана взглядом.
Тот ответил ему не менее тяжёлым взором: — Я вообще-то хотел до последнего сохранить всё в тайне, а ты только что всё разболтал!
— Ой. — Мужчина постучал пальцами по подбородку, но вид у него был весёлый. В следующий миг его глаза вспыхнули жёлтым, а зрачки вертикально вытянулись.
Тут-то я и поняла, что он не просто фанат эзотерики. Он демон.
— Татуировка? На спине? — панически прошептала я, и Данталиан с улыбкой кивнул.
Пока демон жестом приглашал нас пройти в соседнюю комнату, я призналась Данталиану в своих страхах. — Дан, ты же видел, что у меня со спиной… я терпеть не могу, когда чужие люди к ней прикасаются.
— Знаю, любимая. Доверься мне, — успокоил он меня.
Он мягко подтолкнул меня внутрь кабинета, где демон уже раскладывал все необходимые для работы инструменты. Я заметила, что среди красок он выбрал только чёрную и чёрно-белую.
Машинки были точно такими же, какими пользовались люди, но иглы в них стояли куда более прочные, да и скорость была выше — ведь кожу сверхестественных существ пробить намного труднее.
Но затем случилось то, что вогнало меня в ступор: демон стянул перчатки, швырнул их в специальный контейнер и отступил на шаг, в то время как Данталиан подошёл к рабочему месту, скидывая пиджак.
Я нахмурилась: — Ты чего делаешь?
— Бить татуировку буду не я, — пояснил демон. — Он рассказал мне о твоём пунктике, и я решил дать ему возможность поработать с тобой в моей студии.
— Ты же не серьёзно, — прошептала я в изумлении.
— Само собой, — ответил Данталиан, натягивая точно такие же перчатки.
Демон смерил его пронзительным взглядом. — Мне плевать, что у тебя там в итоге получится, но если сломаешь хоть один мой инструмент — заплатишь с процентами!
Бросив это, он вышел и плотно закрыл за собой дверь, оставляя нас наедине.
— Надеюсь, выйдет что-то приличное, — Данталиан улыбнулся, но промелькнувшая в его глазах неуверенность больно резанула мне сердце.
— Я верю тебе.
Его лицо мгновенно просветлело. — Я польщён. Но учти, полностью перекрывать твои шрамы я не стану.
— Почему?
— Наши шрамы делают нас теми, кто мы есть, гораздо сильнее, чем наши поступки. Даже если сейчас ты их ненавидишь, когда-нибудь они станут вызывать у тебя совсем другие чувства. А я лишь хочу немного ускорить этот процесс с помощью рисунка. — Он посмотрел на меня с бесконечной нежностью. — Быть может, так ты наконец поймёшь, что эти отметины на коже никогда не перечеркнут твою красоту. Наоборот, они её подчеркнут. Потому что уникальные вещи всегда прекраснее обычных.
Я отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает странное тепло. Я что, краснею?
— И что ты хочешь набить? — полюбопытствовала я.
Я смотрела на него и понимала, что могу полностью ему довериться. Я бы вверила ему всю свою жизнь без остатка, зная, что он будет беречь её до самого конца.
Я стянула водолазку через голову, стараясь не думать о том, как его взгляд намертво прирос к моему бюстгальтеру, и о том, как сексуально он облизнул губы. Я укоризненно цыкнула на него глазами, и Дан ухмыльнулся.
— Лифчик тоже придётся снять.
Я вскинула бровь, но подчинилась, сминая ткань в пальцах. — А ты не слишком ли много на себя берёшь, Данталиан Золотас?
— Думаю, в самый раз. Хотя мог бы брать куда больше, — отозвался он с голодным блеском в глазах.
Я подошла к кушетке и улеглась на живот, невольно усмехнувшись его разочарованному вздоху. Но стоило его большой, горячей ладони коснуться моей обнажённой спины, как я вздрогнула — он ласкал не просто плоть, он прикасался к самой моей душе. Ведь именно там был сосредоточен весь мой страх, вся та дикая боль, которую я когда-либо знала, а он прикасался к ней с такой огромной любовью, что у меня перехватило дыхание.
Слеза скатилась по щеке. Это были нежные пальцы мужчины, который спасал меня куда чаще, чем я его.
— Я хочу соединить их, — его голос прозвучал глухо, срываясь от подступивших чувств. — Хочу связать твои шрамы и показать звёзды, которые ты носишь на спине. У тебя на коже не шрамы, Арья. Это созвездие. Даже несколько.
Ещё одна слеза скользнула по лицу. Никто и никогда не любил меня так сильно, чтобы попытаться превратить то, что причиняло мне боль, в то, что станет моим спасением.
Но он именно это и делал.
Он положил свой телефон рядом с моим плечом, и в тишине кабинета зажужжала машинка. Он останавливался лишь для того, чтобы стереть излишки чернил. Боль была вполне терпимой — особенно для кожи, которая вынесла вещи куда страшнее, — и постепенно это ощущение стало даже приятным.
Веки налились тяжестью, и я сама не заметила, как провалилась в чуткий, но такой уютный сон. Время пролетело в один миг.
Я очнулась, когда он начал делиться очередной крупицей своего прошлого — той частью себя, которую, как я думала, он ещё долго будет держать под замком. Я сосредоточилась на его словах, стараясь отвлечься от его мягких прикосновений и тягучей, приятной боли в спине, пока игла выводила контуры.
— Всё, что я делал до сих пор, даже если со стороны это казалось безумием, я делал только ради тебя. — Его голос опустился до интимного шёпота. — В тот самый миг, когда мы переступили порог «Геенны» и я прочитал устав этого заведения, я понял, что мы вляпались в очередное дерьмо. Но поворачивать назад было поздно. Моей главной задачей стало защитить вас, уберечь от наказаний и больных фантазий директора. Мне нужно было, чтобы Денхолм поверил мне. Поверил настолько, чтобы я мог манипулировать им и держать вас в безопасности.
На пару минут он замолчал, и я почувствовала, как салфетка стирает кровь с ноющей кожи, прежде чем машинка зажужжала вновь, а он продолжил:
— Было чертовски трудно снова нацепить маску ублюдка, которым ты меня считала. Мне приходилось выносить разочарование в твоих глазах, когда я всеми силами заставлял тебя не лезть на рожон, и изо дня в день видеть, как ты готова довериться кому угодно, но только не мне. Приходилось отчитывать тебя при всех и защищать за закрытыми дверями так, чтобы ты даже не догадывалась. — Его голос дрогнул от скрытой муки. — Когда тебя заперли в карцере и избивали, я стоял прямо за этой проклятой дверью. Я слышал каждый удар, что тебе наносили. Нивеку и Мелвиллу пришлось держать меня силой, чтобы я не разнёс там всё и не вернул Денхолму каждую каплю боли, которую он тебе причинял. Но я не мог сорваться. Мне нужно было доказать ему свою верность. И пока я разыгрывал этот спектакль, я каждый раз терял крупицу твоего доверия.
И снова слёзы хлынули из моих глаз. — Данталиан…
— Прости, что мне дважды пришлось притвориться тем, кем я не являюсь. Но в обоих случаях я делал это только ради твоего спасения. Потому что для меня всегда было лучше видеть, как ты меня ненавидишь, чем не видеть тебя вообще.
Мне до безумия хотелось повернуть голову и посмотреть на него, но я не смела пошевелиться, боясь испортить шедевр, который, я не сомневалась, рождался сейчас на моей спине.
— Я тоже совершила много ошибок, Дан. Возможно, слишком много. — Нежная улыбка коснулась моих губ. — Но ты — единственная ошибка, которую я с радостью совершила бы дважды.
— Я рад это слышать. И могу сказать о тебе то же самое.
— Ты расскажешь мне наконец, что у тебя за план против Денхолма?
— Пока тебе достаточно знать, что я копаю под него. Именно потому, что он мне верит, он никогда ничего не заподозрит. В нужный момент я ударю туда, где он меньше всего ожидает.
У меня округлились глаза: — Ты ведь не собираешься его убить?!
— Если он не даст мне для этого повода… — отозвался Дан, хотя в его голосе не было уверенности.
На какое-то время он замолчал, и мне даже показалось, что я ляпнула что-то не то. Но затем я почувствовала, как он аккуратно промакивает салфеткой мою кожу и наносит на спину что-то прохладное, по текстуре похожее на гель. Всё было кончено.
Внутри меня всё так и трепетало от нетерпения: мне хотелось увидеть татуировку прямо здесь и сейчас.
— Идём, я помогу тебе подняться. — Я ухватилась за его руку и с трудом приняла вертикальное положение — мышцы затекли за столько времени. Кожа в районе лопаток нещадно горела, словно после сильного ожога.
Вглядевшись в его лицо, я заметила, что его янтарные глаза повлажнели. Он неотрывно смотрел мне за спину, на зеркало, в котором, должно быть, отражался его шедевр. А в том, что это шедевр, я была уверена.
Он протянул мне второе зеркало, поменьше, чтобы я могла поймать отражение большого за моей спиной. Промакнул остатки геля бумажным полотенцем, и стоило моему взгляду упасть на свежий рисунок, как ноги у меня подкосились.
У меня вырвался восхищённый, потрясённый вздох.
Моя спина, до этого момента изрезанная длинными полосами затянувшихся шрамов, превратилась в карту двух созвездий.
Созвездие Дракона включало в себя семь главных звёзд: Эльтанин, Растабан, Грумиум, Тубан, Кума, Альдибах и Эдáсих.
Второе созвездие — Рысь — насчитывало шесть основных: Альшаукат, 38 Рыси, 31 Рыси, 19 Рыси, 12 Рыси и 2 Рыси.
— Почему именно они? — спросила я, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Рисунок был неописуемо прекрасен.
— Я знаю, что ты спишь голышом, потому что боги так привыкли. Химена призналась мне, когда я спросил, может ли она сфотографировать твою спину так, чтобы ты не заметила. И хоть ей жутко не нравилось действовать у тебя за спиной, она сделала снимок, пока ты спала. Потом я изучил карты звёздного неба и наложил их на фото, подбирая те созвездия, которые идеально совпали бы с твоими шрамами. — Он нежно улыбнулся мне.
— Ты сделал всё это ради меня?
Слёзы снова застлали мне глаза.
Он обхватил мои щёки ладонями и мягко поцеловал: — Я сделаю всё ради тебя.
Я ответила на поцелуй со всей страстью, вкладывая в него всю себя — гораздо сильнее, чем он мог бы поверить после всего, что между нами произошло. Потому что я бы тоже пошла ради него на всё.
И на самом деле, пусть он пока об этом не догадывался, я уже это сделала.