У принцессы Этни нет братьев. Будущим правителем драконийцев станет её сын, если он у неё будет. Я почти уверена, что король не хочет отдавать дочь за фениксийца лишь потому, что не желает видеть их у власти в собственном королевстве. Вот почему я почти уверена: он хочет выдать её за вивернийца. Если она выйдет за Хэдриана, он всё равно будет скован долгом в своей земле, а их сына вырастят как будущего Короля Огня. Для драконийцев решение безупречное. Вивернийцы не вмешаются: у них своих дел полно, а Хэдриану останется лишь подарить драконийцам наследника-мальчика.
Я почти уверена, фениксийцы это поняли и недовольны.
Табита Вистерия
Алина шла по замку, как буря на горизонте,— натянутая до предела, готовая сорваться с первого толчка. Гнев потрескивал в воздухе, тяжёлый, как гром, и те, кто чувствовал его кожей, спешили прижаться к стенам и дать ей пройти. Служанки торопливо приседали, и взглядом провожали принцессу, гадая, что — или кто — разжёг в ней такую ярость.
Она держала шаг ровным, дыхание — мерным, сжимая в груди кипящую волну. И снова, и снова напоминала себе: родители любят её. Пусть далеки, пусть так часто стоят поперёк дороги ей и Эшу — они заботятся. Лишь эта мысль не давала сорваться и бежать.
Мечтала об этом с пятнадцати — уйти, проскользнуть за ворота и больше не оглянуться. Но не делала. Не сделает. Пока здесь Эш. Сейчас — тем более. Даже если у него есть жена.
«Это едва ли считается» , — зло подумала Алина.
Мэл Блэкберн — не настоящая жена Эшу. Ею не будет. Она ничего о нём не знает: ни о ноше, ни о его тихих битвах под грузом ожиданий. И — хуже всего — знать не желает.
Алина фыркнула. Конечно. Вивернийскую принцессу силком сосватали с чужим — не она бы, не стала бы заботиться.
От мысли легче не стало.
Стража у дверей покоев её матери молча распахнула створки. Алина вошла, сохраняя лицо ровным, голос твёрдым. Королева Сира сидела у окна; золотистый свет ложился ей на загорелые руки, пока кисть тянула по холсту длинные жёлтые дуги фрукта в вазе.
— Мам.
— Одну секунду.
Кисть не дрогнула. Алина стиснула кулаки, заставила себя сесть. Секунда вытянулась в минуты: мать писала, как будто миру больше нечего делать.
Наконец королева выдохнула, отложила кисть. Повернулась, оглядела Алину прищуром. Потом кивнула слуге:
— Подай очки.
Тонкая золотая оправа легла ей на переносицу. Морщина между бровей углубилась.
— Шов на платье расползся. Как ты могла не заметить?
— Это не важно!
— Элегантность всегда важна, дорогая.
— Мам, — Алина вскочила и пошла, не в силах усидеть, — утром я обнаружила у себя новое платье. Портной сшил по твоему заказу. О котором я даже не знала.
— И по какой-то причине ты его не надела.
Алина тёрла ладонь о ладонь — давняя дурная привычка.
— Не ёрзай. Принцессе не к лицу такие уродливые жесты.
Алина напряглась, спрятала руки за спину.
— Мам. Платье, что мне принесли, было бело-золотым.
Тишина.
Лицо королевы не изменилось. Она просто взяла кисть снова и отвернулась к холсту, будто слова ничего не значили. Но это значило. Цвета значат. Они чертят границы королевств, клеймят верность, разделяют кровь; они говорят без слов — о прошлом, союзах, войне.
А белый и золото…
Алина шагнула ближе, сердце билось в горле.
— Мы не носим белого и золотого, мам. Это цвета Дома Солнца.
— Я в курсе, Алина, — отозвалась мать, макая кисть в оранжевую краску. В голосе — раздражение, но походка всё так же величава. — Почему бы тебе не задать вопрос, который тебе действительно нужен? Тогда закончим эту глупую беседу.
Алина втянула воздух, удерживая себя от взрыва. Внутри шептал голос: ломай. Сдёрни простыни, разбей банки с краской, сожги платья, что висят ровным рядом. Вместо этого она снова села и, выровняв тон, сказала:
— Отец сегодня что-то объявит?
— Да.
Воздух потяжелел.
— Меня обручают с фениксийским принцем? С Захианом Нуром.
— Да.
Слова рухнули между ними как камни.
И буря в Алине сорвалась.
Она осела в кресло, позволив тяжести лечь плотным саваном. Она всегда знала, что этот день придёт. Понимала с той минуты, как смогла внятно мыслить о жестоких кружевах крови, что мужа себе она не выбирает. Выбора не было и быть не могло. Она — фигура на доске, марионетка в чьих-то сильных руках. Как Эш. Свободы нет: ни любви, ни даже привязанности. Они сделают, как делали до них: кивнут, улыбнутся, сдадут своё будущее на волю трона.
В воображении уже вставала картина.
Её укутывают в фениксийское бело-золотое; она сидит на огромном фениксе Захиана Нура, улетает в королевство света и искр, прочь от всего, что знала. Пиры без конца, улыбки мужчинам, видящим в ней лишь политический трофей. Потом — рано, слишком рано — наследник. Ребёнок, что на миг заберёт на себя мир, прежде чем мир потянется за следующей вестью, следующим ребёнком, следующей выполненной повинностью. Годы пройдут, и она растворится в тихом небытии: не принцесса, а женщина, «сделавшая своё». Захиан будет продолжать плести интриги, подбирать браки их детям, решать, кто достоин, кого используют,— а она… она просто будет. Забытая принцесса.
Алина сжала челюсть.
— Почему Захиан Нур? — спросила ровно. — Он не наследует трон.
Королева чуть повела плечом так же легкомысленно, как последовали слова:
— Три сестры.
Сказано так, будто цифра не имеет веса.
— Я слышала и о тех, кто имел куда больше старших и становился королём.
— Но почему отец…
Королева обернулась, сталь в её взгляде сверкнула:
— Нам нужны союзники, Алина. Ведьмы крепнут, точат на нас ножи. Нас поставят на колья, если мы не подготовимся. Чем больше брачных уз, тем прочней наш Дом.
— Ведьмы? — Алина поднялась. Королева отступила от мольберта и, ни капли не смутившись, потянулась за вином. — Ведьмы слабы. Никто их не видел больше десяти лет. Они, скорее всего, мертвы.
Королева фыркнула изящно, презрительно:
— Ведьмы куда сильнее, чем всем кажется. У меня повсюду шпионы. Они рассказывают мне, что видят.
— Даже если это правда. Брак с принцем Захианом ничего не меняет. Я могла бы выйти за другого. Принц Брин из Дома Снега примерно моего возраста. Почему не он? — Она не хотела за него, но хотела понять. — Он станет королём.
— Хочешь провести жизнь взаперти в ледяном дворце? — усмехнулась королева, голос заострился. — Фениксийцы нам сродни. Того же бога чтут. Обычаи близки. И соседи по границе. И перестань говорить о Захиане Нуре так, будто он дряхлый старик. Он красивый молодой мужчина, на пару лет старше тебя.
— Но отец…
Королева рассмеялась. Не мягко, не дыханием,— остро, знобко:
— Ты правда веришь, что твой отец вообще что-то планирует? Не будь глупой, Алина. Мне не дан голос в этом королевстве, так я шепчу на ухо тому, у кого он есть. Твой отец не заметил бы войну у ворот, пока она не врежется ему в лицо, и то не поймёт, что делать. — Красивое лицо на миг потемнело. — Как ты думаешь, кому пришла в голову мысль выдать Эша за вивернийскую дрянь? Что он сам до этого додумался?
— Зачем? — Желудок Алины скрутило.
— Потому что, Алина, есть пророчество. И Эш — Избранный. Он спасёт нас от ведьм, когда они придут. А пока готовимся к войне.
Алина уставилась. Впервые в жизни подумала: а не сошла ли мать с ума? Может, подготовка к свадьбе её доконала. Непосильная ноша — держать под крышей всех великих людей, штопать союзы, усмирять шёпот двора, нравы принцев и принцесс, их тихие войны вежливости и лжи.
Может, всего этого слишком много.
— Однажды ты станешь королевой Королевства Света, — сказала мать, неторопливо улыбаясь. — Брат будет править здесь, а ты — ими. Я видела это.
— Мам, — сухо проговорила Алина. — Марина Нур — их будущая королева.
Она говорила это раньше. Скажет ещё.
Но теперь мать улыбнулась шире и улыбка стала некрасивой. Холодной. В ней пахло угрозой.
— На это всегда есть решение.
…
Кай услышал визг ярости ещё до того, как увидел её.
Растянувшись на каменной скамье под тенью старого дерева, он перебрасывал яблоко по дуге, ловя ленивым рывком. Утро сулило скуку, вязкую, как жара этой проклятой земли; но, похоже, удача улыбнулась. Из-под арки сада ворвалась принцесса Алина: руки на бёдрах, золотые юбки рассекают воздух. Она что-то бормотала сквозь зубы — остро, ядовито,— и гнев вздымался вокруг неё, как пламя.
Как всегда великолепна. Золото платья закрывало её всю, оставляя работу воображению; Кая это только забавляло. Он часто думал, каково — распеленать то, что спрятано под шёлком и кружевами, добраться до женщины под бронёй долга и запретов. Солнце поймало её блонд — жидкое золото; глаза — самые обычные для драконийцев карие — держали в себе нечто большее, чем цвет. Они горели внутренним огнём, глубиной, которой, казалось, и она сама ещё не знала.
— Вас что-то тревожит, принцесса? — Кай приподнялся, щурясь от света.
Алина ахнула, разворачиваясь, всплеск испуга сменился досадой:
— Да чтоб тебя!
Она выдохнула, собралась, шагнула ближе, раздражение всё ещё шипело в воздухе.
— И что ты делаешь?
— Греюсь на солнце.
Алина наклонила голову:
— Я думала, вивернийцы ненавидят жару. Разве ты не проводишь дни, стонешь, как здесь жарко?
Кай лениво оскалился:
— Вы так внимательно следите, от чего я издаю стон, принцесса?
Краска залила ей шею.
— Не перекручивай! Мне всё равно, от чего ты стонешь, — она скрестила руки, прикусила губу; злость, похоже, нашла новый объект — его. — У меня заботы поважнее.
— Например?
Кай откинулся, потянулся, как довольный кот. Он не мог вообразить, что может заботить Алину Ахерон. Она — королевская кровь: холена, любима. Ест лучшее, носит самое дорогое, делает что хочет. Ну… почти. Странные правила этой земли и бесконечные запреты для женщин он ещё не понял.
Алина вздохнула, опустилась рядом на скамью.
— Меня выдают, — пробормотала тихо, почти по-детски, — за Захиана Нура.
Кай закинул голову на спинку, простонав:
— Это который?
— А разве важно?
— Ну… Если уж меня силком женят, я бы предпочёл, чтобы мне хоть немного нравился человек, — ухмыльнулся.
— Мне всё равно. Меня увезут в чужую землю и сунут мужчину, которого я едва знаю. Он… — она скривилась, — будет подсаживать детей в мой живот, а потом забудет обо мне.
— В твоей живописной подаче звучит действительно мерзко, принцесса.
— Ты издеваешься. Опять.
— Не посмел бы. Не после прошлого раза.
Он прекрасно помнил жар её губ, как она поцеловала его, будто тонула, а он единственный воздух. Но когда он отступил, когда остановил, в её глазах вспыхнула ярость — жарче всякой драконьей кузни.
И вот она снова здесь. Ищущие глаза. Неуверенность.
— Я не знаю, что делать, — призналась она, маленькие кулаки сжались.
Кай посмотрел на неё.
— Скажи «нет».
— Что? — Она моргнула словно у нее не возникало такой мысли. — Сказать «нет»? Королю и королеве Дома Пламени? Они сожгут меня заживо.
— Пробовала?
Алина уставилась так, словно у него выросла вторая голова — смесь неверия и досады:
— Нет, конечно… Но так не говорят им.
Кай наклонил голову, в тёмных глазах насмешка:
— Иногда, если мы никогда не говорим «нет», другой начинает верить, что этого слова не существует. Может быть, принцесса, если ты рискнёшь его произнести, родители поймут, что ты способна отказывать. И — страшно подумать — даже начнут уважать.
Она фыркнула, мысль показалась нелепой:
— Не знаю, как у вас, — скрестила руки, — но тут мои родители «нет» не принимают.
Кай взглянул в крону над ними: ветви ломились от незнакомых плодов. Земля чужая. Но по своему королевству он не скучал.
— У наших деревьев белая кора и чёрные листья, — сказал он. — Они падают лишь когда кто-то входит в Лес Беззвучных Плачей. Каждый лист — душа, привязанная к земле. Он опадёт, только когда душа вернётся домой.
Гнев Алины растаял в тихом чуде.
— А что будет, когда все листья опадут?
Кай улыбнулся:
— Я такого не видел, принцесса. Когда в мир приходит новая душа, рождается новый лист, — он выдохнул, глядя в небо. — Время — река. Как бы ни хотели её повернуть — назад, вперёд, остановить — не выйдет. Река течёт. Всё, что можно, — позволить ей вести.
— Значит, ты думаешь, мне стоит выйти за Захиана.
Кай хохотнул:
— Думаю, принцесса, что за тебя не должны думать другие.
Он посмотрел ей прямо в лицо, ища в нём смелость встать поперёк всем, кто пытается её согнуть. Он знал, как она крепка, как остра, как способна. И всё же… она колебалась.
Трудно ломать землю, построенную на костях древних обычаев. Но, может быть, если у них будет вивернийская будущая королева, что-то изменится.
Губы Алины дрогнули в мягком. Тёплом. Улыбка — как солнце по коже. Она подалась вперёд, взгляд соскользнул к его губам.
Дыхание Кая сорвалось. Он знал, чего она хочет. Каждая жила в нём вопила — сократить расстояние, притянуть, целовать, пока не забудет всё, кроме вкуса ее губ. Плевать на последствия, на честь. Просто взять, что хочешь.
Но Алина обручена. И как бы ни просили её глаза, он знал правду.
Она не его хочет.
Она хочет выбора. Это не о любви. И не о желании. Это о власти. О контроле.
— Ты не хочешь меня поцеловать? — спросила она, голос дрогнул.
— Поверь, хочу, принцесса.
Глаза сузились:
— Тогда почему не целуешь?
Кай резко поднялся, отступил, пока не передумал. Облизнул губы, во рту горчило сожалением.
— Почему? — взвилась Алина.
— Потому что целовать мы будем… ради разных вещей.