В воздухе перемена, и я не могу её объяснить. Хэдриан больше не смотрит на меня. Он получил письмо из Королевства Огня с предложением. Какого рода, он не говорит. Я боюсь худшего.
Табита Вистерия
Время капало, как мёд,— густо, неумолимо,— и каждый день оставлял на почерневшей земле шёпот следов, лишь затем, чтобы сама же бездна времени их проглотила, присыпала опавшей листвой и тишиной ветра. Земля уже начинала забывать её. Скоро она не будет хранить её сущность, не удержит её тяжесть.
И потому Мэл делала то, что делала всегда: точила лезвие до блеска — обещания крови; по утрам спарринговала с Каем под серым небом; днём становилась на колени в храме и шептала молитвы богам, что не отвечали; по вечерам сидела рядом с семьёй, укутанная разговорами о надвигающемся событии.
О её свадьбе.
До сих пор казалось, будто речь о ком-то другом. Будто девушка, которой через каких-то две недели идти к алтарю, — чужая, живущая в ином теле, дышащая иной судьбой. Она пыталась вообразить себя привязанной к принцу, которого никогда не видела, — и видела лишь безымянную тень. Нет, не безымянную. Принц Огня. Мужчина, о котором шептали: упивается жестокостью, завоеванием, чужими страданиями.
И всё же странно — она не плакала. Не рыдала в подушку и не кляла судьбу. Мэл была не пленной невестой: отец оставил ей выбор. Он бы отказал этому союзу, попроси она.
Но она не попросила.
— Ты вообще слушаешь?
Мэл моргнула, выныривая из мыслей. Перед ней стояла Хейвен с платьем из ночного хлопка — мать его обожала. Мэл — ненавидела. Слишком много ткани, слишком много слоёв, удушье и путы. Платье не для воина.
— Надень его, когда приедем, — предложила Хейвен.
Мэл фыркнула:
— В таком я не сяду в седло.
Хейвен закатила глаза:
— Ты же знаешь, отец не позволит тебе приземлиться на пороге Короля Огня верхом на Виверне.
— Почему нет? — вскинулась Мэл.
— Потому что ты выходишь за Принца Огня.
— Не вижу связи, сестра.
Хейвен устало выдохнула:
— Они считают нас дикарями, Мэл. Если ты явишься на Виверне, взлохмаченная, в одном из своих драных платьев…
— …я произведу впечатление, — перебила Мэл, ухмыляясь.
— Мэл…
— Если Принцу Огня нужна виверианская невеста, — сложила она руки на груди, — то такую он и получит.
Хейвен рассмеялась — и этот звук резанул Мэл, как клинок света во тьме. Услышит ли она его ещё когда-нибудь? Не забудет ли со временем мелодию сестринского смеха? Хотелось бы поймать его, закупорить в стеклянном флаконе и держать у изголовья — на ночи, когда останется одна.
— Думаю, принцу вообще не нужна виверианская невеста, — призналась Хейвен.
Мэл отмахнулась:
— Значит, ему не повезло. Он всё равно застрял со мной. Я дикая и несмиренная: мои ноги больше знают грязь, чем мрамор; мои руки в синяках от боя; мои волосы спутаны ветром полёта. Я не извинюсь за то, кто я. Не перед ними.
Гордость вспыхнула в тёмных глазах Хейвен — и тут же погасла, как всполох на кромке клинка. Она двинулась к углу комнаты, провела пальцами по подлокотнику небольшого дивана. В камине тлел низкий огонь, комната была тёплой, но Мэл любила холод, тот, что проникает в кости, немеет под тяжёлыми одеялами, и мир её не достаёт.
— Я всегда тебе завидовала, — сказала Хейвен.
Ожерелье на её шее ожило — мягко, змеино — скользнуло по ключице и поползло к руке. Это была Тень Хейвен — не украшение, а змей, укутанный иллюзией, часто принимаемый за безобидный блеск на царственной шее принцессы. Многих слепил его перелив — и они не видели опасности. А змей этот — шепчущая тень — был смертоносен, точен и безжалостен, как отточенная сталь.
Мэл проигнорировала любопытный взгляд Тени-змея и нахмурилась. Её сестра — будущая королева — завидует ей?
— Чему? — не поверила она.
Хейвен не посмотрела на неё. Медленно прошла к окну; взгляд притянула красная луна над рваными пиками. Пальцы невзначай гладили теневого змея — движение привычное, выученное годами. И всё же Мэл не могла не заметить его немигающий взор — пристальный, тихий, словно видит больше, чем позволяет.
— Быть четвёрторождённой для тебя — проклятие. Для меня же… — Хейвен покачала головой. — Ты жила свободно, Мэл. Тебя не приковывал трон, тебя не заковали в долг. Дни ты проводила в тренировках с Каем; твой меч — почти продолжение руки. Терялась в библиотеке, пожирая книги с Кейджем, пока вы вдвоём не засыпали на страницах. Ты могла выбирать, — голос стал мягче, в нём дрогнуло хрупкое. — Я же всю жизнь готовилась быть королевой. Каждый шаг, каждый вдох были расписаны до того, как я научилась говорить. Я никогда не была свободна.
Мэл раскрыла рот — возразить, сказать, как же она неправа. Что Мэл никогда не была свободна — по-настоящему. Что она была птицей в клетке, боявшейся расправить крылья — вдруг они выдадут что она такое.
Но Хейвен подняла ладонь — и слова не родились.
— Однако, сестра, — продолжила Хейвен тише, тяжелее, — сейчас я тебе не завидую. Ни на толику. Не тому, что тебя ждёт. Не судьбе, решённой мужчинами, слишком старыми, чтобы отступить от собственной гордыни.
Мэл криво усмехнулась:
— Признаюсь, я и сама себе не завидую.
Между ними растянулась тишина — призрак, кружащий в воздухе. Обе посмотрели на окровавленное небо: ночь разворачивала над их королевством тёмные складки. Через считанные дни они полетят под этим небом — в неизвестную землю.
— Слышала, королева Огня — само совершенство, — небрежно заметила Хейвен, и под её невысказанным предупреждением тихо прошуршал шёлк. Змей спружинил и быстротекущим движением свернулся на её запястье. Там он замер — идеально недвижный, так что для случайного глаза был не иначе как изящным браслетом, скрывающим угрозу на виду.
— Правда? — улыбка Мэл заострилась; клыки блеснули в лунном свете. — Значит, нам стоит явиться так, чтобы впечатлить мою будущую свекровь.
Хейвен усмехнулась, глаза сверкнули:
— Они зовут нас дикарями, — прошептала она.
Пальцы Мэл сжались в кулак.
— Тогда покажем, на что способны «дикари».
Тихий такт шагов отдалился по полутёмному коридору — мерный, царственный. Вошла королева Сенка — в вечернем платье, с драгоценностями, как пойманные звёзды, на шее и запястьях. Она ступала с той непринуждённой грацией, что приходит к тем, кто давно научился владеть вниманием.
Мэл, как всегда, была безнадёжно «недоодета»: простое белое хлопковое платье, босые ступни шуршат по холодному камню. Взгляд королевы скользнул по дочери — острый, непримиримый — и она тихо цокнула языком.
— В Королевстве Огня ты не сможешь разгуливать в таком, Мэл.
Мэл закатила глаза — усталость вздохнула на краю дыхания:
— Только не ты, мама.
Королева обменялась с Хейвен понимающим взглядом; между ними промелькнула лукавая улыбка, и у Мэл кольнуло предчувствие — сейчас последует очередная поучительная проповедь о вещах, к которым у неё нет терпения.
Сенка опустилась на диванчик, где недавно полулежала Хейвен, и оглядела комнату, будто отмечая беспорядок в детской.
— Огонь мало, — заметила она. — Стоит подбросить, а то ты простынешь ночью.
— Мама, — возмутилась Мэл и умоляюще глянула на Хейвен, — я люблю холод.
— Да, пожалуй, — нечитабельно ответила королева, и по лицу скользнуло нечто — возможно, печаль. — Только пользы это не принесёт там, в их огненном царстве.
Хейвен откашлялась, торопясь сменить тему:
— Мам, может, мы…
— Доченька, мне нужно поговорить с Мэл наедине.
Между сёстрами мелькнул молчаливый обмен. Пальцы Мэл рванулись — удержать руку Хейвен — но будущая королева послала воздушный поцелуй и выскользнула за дверь. Мэл осталась напротив матери.
Воздух стал плотнее от невысказанного.
Королева мягко выдохнула:
— Моё дитя… Скоро ты выйдешь замуж.
— Я в курсе, — Мэл поёжилась.
— Про Принца Огня ходят… — Сенка запнулась; её точные слова вдруг изменили шаг. — Когда мужчина и женщина соединяются браком, ожидается, что в брачную ночь они скрепят союз. Иногда это бывает красиво. Но иной раз… — лицо её омрачилось; голос опал до шёпота, — иной раз не слишком милосердно к невесте. И, зная, что говорят о принце… Боюсь, в твоём случае всё будет именно так.
Челюсть Мэл напряглась:
— Я его не боюсь, мама.
Королева откинулась, взгляд скользнул по комнате — будто больно было смотреть прямо на дочь.
— Нет, ты никогда ничего не боялась, Мэл. В этом ты особенная. — Она вздохнула и машинально пригладила складки. — Но ты должна слушать. Боль стали по коже на плацу — не та же, что чувствует девушка, когда её присваивают.
Мэл вскинула подбородок:
— Значит, это больно?
Она уже слышала шёпоты служанок о первой ночи; слышала про кровь на простынях. Значит, будет боль. Она была всегда.
Губы королевы сжались:
— Сначала да. Потом… нет.
— Я выношу боль, — твёрдо сказала Мэл. — Верховная жрица объяснила механику. Я понимаю, чего ждут.
Правда была в том, что при всей природе их народа Мэл ни с кем не ложилась. Не из-за правил — королям и королевам не велели непременно сохранять невинность, — а потому, что не хотелось. Возможно, где-то в костном мозгу она всегда знала: её тело принадлежит чему-то большему, чем мимолётное удовольствие.
Вздох королевы был мягким, но тяжёлым:
— Этот принц — злой мальчишка. Мы все слышали, что он делает на охоте на ведьм, — тень легла ей на лицо. — Будет больно. Всё. И тебе это не понравится. Ты будешь молить богов, чтобы это кончилось, — голос её едва дрогнул, непривычно, и у Мэл сжалось под ложечкой. — Но это кончится.
Впервые Мэл качнуло. Она не думала, как глубоко это ранит её семью. Мало думала о цене — дальше королевств и пророчества. А теперь, глядя матери в глаза, она подумала: а не ошибка ли?
Не заслонила ли она, спасая мир, тех, кого любит?
— Он не тронет меня, — сказала Мэл тихо, но жёстко. — Если попытается — я перережу ему горло.
Казалось бы, королева должна была одёрнуть её — напомнить о долге, о мире, о тонкой материи политики. Но вместо этого Сенка посмотрела на дочь и улыбнулась. Это не была мягкая улыбка матери. Не печальная улыбка королевы, отправляющей дочь в чужую страну.
Нет. Это было иное. Темнее. Острее.
Злая, смертельная улыбка.
Улыбка, что во всём — до последнего клыка — была близнецом Мэлиной.