Я медленно выдыхаю.
Я не знаю, что происходит, но если этот человек действительно обыскивает лабораторию, я не могу сидеть здесь и ждать, пока меня обнаружат.
Тихими, размеренными движениями я приподнимаю чемодан и ползу к одному из раздвижных приземных окон, которые опоясывают теплицу. Медленно приоткрываю створку, морщась от едва слышного скрипа стекла. Выталкиваю чемодан наружу, пролезаю сама и с облегчением вдыхаю прохладный воздух — погони нет.
Задвинув окно так бесшумно, как только возможно, я прокрадываюсь прочь и спешу к коттеджу Хранителя Записей. Дверь открывает Марина и, едва завидев меня, тут же заключает в объятия. Такая нежность с ее стороны пугает. Раньше она обращала на меня внимание только ради того, чтобы поиздеваться.
— Как ты? — спрашивает она, отпуская меня и оглядывая с ног до головы. Ее голубые глаза, поразительно яркие на фоне бледно-кремовой кожи, буквально впиваются в меня. — Знаешь, я ведь была последней, кто разговаривал с твоей матерью. Я уже всем уши прожужжала, как ужасно себя чувствую! Но мне показалось, что мальчик из Дома Кожевников выглядел нездоровым, и я была так уверена, что это Векс. Я пошла сообщить Генриетте и Джонасу, как того требует инструкция, а дальше ты сама знаешь.
Что ж. Пожалуй, это снимает вопрос о том, убивала ли она мою мать или знала ли убийцу лично.
— Дядя Ричард говорит, что это был не Векс.
Она пренебрежительно пожимает плечами:
— Оказалось, у ребенка просто аллергия.
Значит, Анатоль. Ему тринадцать лет, у него аллергия на косточковые плоды и пыльцу… ни то, ни другое не дает болезненной бледности. Может, у него просто прихватило живот? Прежде чем я успеваю расспросить подробнее, Марина затягивает меня в дом. Мне нужно сосредоточиться на том, как попасть в хранилище, поэтому я заставляю свою аптекарскую дотошность умолкнуть. Уверена, моя прежняя семья проследит за состоянием Анатоля.
Я переступаю порог дома Марины. Изнутри он выглядит точно так же, как и любой другой деревенский дом, где мне доводилось бывать. Единственное отличие — размер. Это жилище соединено с общинной библиотекой, а под ней располагается один из двух погребов в деревне. Подвал Хранителя Записей служит для сбережения нашей истории, а второй предназначен для собраний после часовни, как и завещали Отцы-Основатели.
Хотя в библиотеке я бывала многократно, в этой части коттеджа — жилой — я не была ни разу, даже на прошлой неделе, когда нужно было вправить ногу Дэвиду. Обычно мы предпочитаем лечить переломы на месте, но Дэвида притащила в Аптекарский Доом пара угрюмых Стражей; по их словам, его ступню раздавило в один из их капканов. Он был в таком шоке от боли, что не мог говорить. Я просила оставить его под наблюдением после того, как совмещу кости, но Стражи унесли его домой вопреки моим рекомендациям.
Марина провожает меня к дивану, а сама опускается в мягкое кресло напротив. Она подается вперед с выжидающим видом, окончательно выбивая меня из и без того шаткого равновесия:
— Как ты? Расскажи мне абсолютно все.
— Я… вообще-то я пришла поговорить о Джонасе. Можно?
Она кивает, но взгляд ее устремлен куда-то сквозь пространство. И тут до меня доходит: она ведь тоже потеряла Джонаса. Теперь, когда его не стало, она — Заклинательница [прим. ред.: незамужняя женщина, чей суженый покинул общину]. Если только чья-то жена в нашем цикле не попадет под Сбор Урожая или не умрет, у Марины никогда не будет собственной брачной ночи. Повинуясь инстинкту, я беру ее за руку. Она вздрагивает, но ладонь не убирает.
— По дороге на свадьбу он рассказывал мне одну историю, — продолжаю я. — Сказал, что видел кое-что. Он собирался объяснить, что именно, но потом… потом… сама знаешь. Наверное, это глупость, но мне было бы спокойнее, если бы я проверила.
— И что же, по его словам, он видел? — рассеянно спрашивает Марина.
— Кое-что в хранилище.
Мгновение — и я завладеваю ее полным, безраздельным вниманием.
— Этого не может быть. Туда разрешено спускаться только Хранителям Записей, и вообще, — произносит она, и в ее глазах снова вспыхивает знакомый огонек, — Джонаса вчера здесь даже не было. Саймон был по уши занят подготовкой новых бланков для переписи. Самое время обновить данные, учитывая все эти свадьбы и Сборы Урожая.
Я хмурюсь. Джонас ясно дал понять, что заглядывал сюда вчера утром. Не верится, что Марина способна так беззастенчиво лгать мне в лицо. Хотя… очень даже верится.
— Саймон у себя? — Я бросаю взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж.
— Его нет, но я передам, что ты заходила. — Она резко поднимается с места.
Я тоже встаю — вежливый рефлекс.
С натянутой улыбкой она хватает меня за локоть и подталкивает к выходу. Я едва успеваю перехватить ручку своего чемодана, пока она выставляет меня за дверь. Меня выпроваживают, и я ума не приложу почему. Возможно, лимит любезности Марины ограничен парой минут в день. Стоит сказать ей спасибо, что на сей раз она потратила их на меня.
На пороге дома она отпускает мою руку и опускает глаза. Когда же она снова вскидывает голову, темно-синий цвет ее радужек кажется почти черным. Она понижает голос до шепота и наклоняется ко мне:
— В записях говорится, что там, снаружи, можно выжить. Ты знала?
Мне кажется, я ослышалась.
— Что? — переспрашиваю я, чувствуя, как тело мгновенно наливается свинцом.
Марина демонстративно оглядывается по сторонам. Мы одни.
— Это есть в одном из старых текстов, который позволено читать только Хранителям Записей. Там высказывается гипотеза, что некоторые из тех, кто попал под Сбор Урожая, потенциально могут жить на вершине Стены.
— Час или два, — мой язык кажется неповоротливым и распухшим. — Может быть, день.
— Нет, я имею в виду — выжить навстречу вечности. — Она бросает взгляд через мое плечо вверх, туда, где высится Стена. Затем мимолетно касается моего запястья: — Мне нельзя об этом говорить, но… мы ведь почти стали сестрами.
Я только и могу, что беззвучно открывать и закрывать рот.
— Может, Джонас сейчас там, наверху. — Ее лицо прорезает улыбка. — Ждет, когда ты поможешь ему спуститься.
Одним плавным и точным движением Марина выталкивает меня в промозглый осенний воздух и с грохотом захлопывает дверь перед самым моим носом.
Я стою, оглушенная и растерянная. Я решительно не понимаю эту девчонку. Когда ко мне возвращается способность мыслить, эти мысли приходят под звуки колыбельной — той самой, которую бабушка напевала перед тем, как я ушла в лабораторию. Эта мелодия убаюкивала нас с Джонасом в детстве, ее знает каждый житель деревни. В памяти всплывает куплет:Стена, вода, земля и солнце — вот наш дом,В Ноевой Долине мы по Домам, но в одном.Спой сказку мне, любимый, я на колени упаду,Молю я Небо: «Верни назад, рассеивая тьму».