Я швыряю чемодан в узкую щель между двумя коттеджами и мчусь к площади. Я забываю о своей скорби, о своей обиде, о самых благих намерениях вернуться в Дом Цзы — я буквально лечу к Вратам Эдема. Только те, кто приносит высшую жертву, и сопровождающий их почетный караул имеют право приближаться к Стене. Я знаю, что у меня такого права нет. Но, к несчастью для всех, я окончательно сошла с ума.
Джонас жив!
Или, по крайней мере, может быть жив, если я успею добраться до него вовремя.
У меня нет четкого нового плана. Никакого плана вообще нет. До разговора с Мариной я намеревалась найти убийцу матери и заставить семью Цзы страдать так же, как страдаю я. Но теперь? Что ж, надежда — опасная штука. Возможно ли, что Джонас там, наверху, жив и отчаянно пытается вернуться?
Я резко останавливаюсь перед самой Стеной. Я достигла невидимой границы — мои самые глубокие, укоренившиеся убеждения удерживают меня. Булыжники передо мной заметно темнее. Мало кто осмеливался ступать так близко.
Но ради Джонаса я обязана это сделать.
Я делаю робкий шаг вперед, сердце бешено колотится.
Я и подумать не могла, что когда-нибудь увижу Врата Эдема в такой близости.
Под виноградными лозами Стена вовсе не гладкая и не идеальная, какой я ее всегда воображала. Камень потрескался и выветрился, а толстые зеленые побеги, цепляющиеся за него, усыпаны шипами, как свадебные розы. Каждую колючку покрывает блестящий сок, напоминающий мне о моих противомикробных росянках в теплице. На мгновение я замираю, любуясь тем, как зеленые края листьев переходят в великолепный пурпур. За всю свою жизнь я не видела столь прекрасного оттенка фиолетового. Я запрокидываю голову. Стена уходит бесконечно вверх, растворяясь в тумане.
Я делаю еще несколько шагов. Теперь я достаточно близко, чтобы разглядеть взмывающую ввысь полосу серебряных панелей, которые улавливают священное Солнце и поднимают нашу корзину для Сбора Урожая к небу. Обе технологии настолько продвинуты, что это не укладывается в голове, но вполне логично, что наши Отцы-Основатели вложились в это — в нашу самую священную церемонию.
Ветерок колышет одну из лоз с фиолетовым отливом, обнажая отсутствующий кусок панели. Я ищу его глазами на земле, но ничего не вижу. Должно быть, панели разрушаются от старости, как и планшет, который ими управляет. Но даже без этого осколка я кожей ощущаю силу Стены — будто невидимые мягкие пальцы касаются моего тела, заставляя волоски на руках встать дыбом.
Что произойдет, если я коснусь Стены?
Или если я полезу по этим лозам на самый верх?
Насколько мне известно, никто никогда не пытался. Это не просто запрещено, это глупо. Одна из первых сказок, которую рассказывают детям в Долине, — о мальчике по имени Джек, который попытался залезть по лозам и забрался слишком высоко. Растение отслоилось от Стены, и Джек разбился насмерть.
Только дурак отважится на такое.
Ветер поднимается снова, на этот раз еще сильнее, с шумом терет лозы друг о друга. Этот шуршащий звук кажется похожим на голос. Кожа словно отделяется от мышц. Когда ветер переходит в порыв, лозы пускаются в пляс. Их шипы скребут по Стене, как ногти, оставляя маслянистые полосы и шепча… мое имя? Что-то первобытное внутри меня замирает, прислушиваясь.
Ро-о-о-зи-и-и-и…
— Джонас! — кричу я. Должно быть, в Стене есть трещина! Мой брат как-то спустился с той стороны и сейчас находится прямо напротив меня, зовет меня из-за Предела! Я должна добраться до него. Я бросаюсь вперед, ноги несут меня сами. Я протягиваю руку — кончики пальцев едва не касаются камня, — как вдруг мощный толчок отбрасывает меня в сторону. Я с силой падаю на спину, и у меня перехватывает дыхание.
Одним плавным движением Гриффон наклоняется, хватает меня за талию и закидывает себе на плечо. Прежде чем я успеваю среагировать, мы уже движемся. Я бьюсь в его хватке, дикая от ярости, пока он уносит меня прочь от Стены. Он заламывает мои запястья под углом. Не в силах ударить, я подаюсь вперед, чтобы укусить его. Он тут же прижимает другую руку к моей голове, твердо и без усилий удерживая ее на расстоянии. Я не могу причинить ему вреда, но горе лишило меня всякого достоинства, и поэтому я продолжаю щелкать зубами, как дикий зверь, пока он не бросает меня — тяжело и неуклюже — на землю, ровно в положенных двадцати футах от Стены.
— Тебе нельзя здесь находиться, — говорит он тихим голосом, оглядывая меня с ног до головы. — О чем ты думала, подходя так близко?
— Я слышала Джонаса! — кричу я.
Его брови взлетают вверх — не от гнева из-за моей глупости и не от жалости к моим иллюзиям, а от удивления. Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть это выражение, но уже слишком поздно. В моем сердце что-то взрывается.
— Ты знаешь! Ты знаешь, что за Пределом можно выжить! Как ты мог мне не сказать?!
Гриффон вынимает из ножен меч и делает вид, что осматривает лезвие.
— Это маловероятно.
— Но возможно? — требую я ответа.
Его челюсть вздрагивает. Он пристально смотрит на меня, затем на свой клинок.
— Я слышал, что это возможно, — наконец произносит он.
Марина сказала правду. Мне кажется, я вот-вот взлечу от этой мысли.
— Тогда я должна спасти Джонаса!
Я вскакиваю на ноги, но колени дрожат. Гриффон наклоняется ко мне. Я думаю, он хочет подать мне руку. Вместо этого он упирается указательным пальцем в место, где плечо соединяется с рукой, ловя меня на потере равновесия. Он толкает меня назад с тем же усилием, какое требуется, чтобы щелкнуть выключателем. Я снова плюхаюсь на задницу с глухим «ох».
— Ты слаба, — высокомерно бросает он. — У тебя нет сил, чтобы отправиться за Предел.
— Мне они и не нужны!
— Нет, — говорит он как отрезанное, — тебе нужен планшет. А он находится под защитой Совета.
Я прищуриваюсь, мысленно представляя шкафчик, куда Мизия убрала его.
Словно прочитав мои мысли, Гриффон усмехается:
— Даже не думай об этом. За планшетом следят в оба глаза с тех самых пор, как произошла та история с Химиками. — Веселье мгновенно исчезает из его взгляда. — И я лично сдам тебя, если заподозрю, что ты собираешься его украсть. Правила созданы для того, чтобы их соблюдать, Роуз. Моя работа — следить за этим.
Я все еще сижу на земле. Мне кажется, он воспринимал бы меня серьезнее, если бы я стояла, но я не хочу рисковать и снова оказаться на лопатках от его толчка. Поэтому я остаюсь на месте, чувствуя себя крошечной, как дождевая капля в реке.
Он всматривается в туманное, налившееся тучами небо.
— Даже если бы планшет свалился тебе в руки прямо сейчас, у него не хватило бы заряда для работы. В наши дни между использованиями требуется до трех дней под прямыми солнечными лучами.
Это похоже на то, что говорила его мать. Подозреваю, это правда. Тем не менее, во мне снова закипает, разрастаясь, ярость. Внезапно мне до безумия хочется ударить Гриффона в горло, точно так же, как часом ранее хотелось ударить его мать.
— Я могу подождать семьдесят два часа.
Он скрещивает руки на груди.
— Роуз, — негромко произносит он, — человеку понадобятся бездонное везение и пожизненная боевая подготовка, чтобы выжить там. У Джонаса, возможно, было первое, но второго у него точно не было. — Его голос прерывается так, что мне хочется зажать уши. — Мне жаль, Роуз, но он мертв.
Его глаза полны такой тоски и уязвимости, что я опускаю взгляд. Прошло много времени с тех пор, как я смотрела на Гриффона и видела в нем того самого мальчика, который приносит мне ромашки.
Гриффон возвращается к патрулированию, уверенный, что на сегодня с моими безумствами покончено. Его уход приносит облегчение. Это дает мне время осмыслить то, что я узнала.
Человеку понадобятся бездонное везение и пожизненная боевая подготовка, чтобы выжить…
Марина снова издевалась надо мной. В самый последний раз, клянусь. Та Роуз, которую она использовала как личную живую игрушку, умерла вместе с моей матерью. Эта Роуз полна гнева, и ей надоело жить тише воды, ниже травы. Тихое послушание моей матери после смерти отца — вечно опущенная голова, полное отсутствие вопросов к Совету, даже неспособность повысить голос — разве оно защитило ее или моего брата?
Я со всей силы бью кулаком по земле. Джонас не должен был попасть под Сбор Урожая. Ни в день моей свадьбы. Никогда. До самого конца он был молод, здоров и оставался добропорядочным гражданином.
Ведь так?
Да, проникновение в хранилище Хранителя Записей было нарушением правил, но этого явно недостаточно для Сбора Урожая. К тому же, Джонас был в хранилище прямо перед моей свадьбой, а корзина для Сбора Урожая была опущена еще до нашего появления. Кто-то с самого начала планировал, что туда ляжет тело.
Я закрываю глаза. Было что-то еще. Какими были его последние слова?
«Мы не те, кем кажемся».
Что бы это могло значить? Я вздыхаю от самой глубины души. Есть только один способ выяснить. При следующей попытке я обойду Марину и проберусь в ее подвал. Я обязана это сделать — ради Джонаса, ради мамы и ради всех жителей деревни, которые до сих пор в опасности, пока убийца разгуливает на свободе. Эта мысль возвращает мне хрупкое чувство цели, достаточное для того, чтобы подняться на ноги.
Я отряхиваю одежду, когда до меня доносятся приближающиеся шаги.
— Я уже ухожу, — огрызаюсь я в сторону Гриффона. — Дай мне секунду.
Но когда я поднимаю глаза, то вижу, что это не он.
Это Леонидас Хан, его обычно высокомерное лицо сейчас выглядит растерянным и обмякшим. Ему двадцать пять, Гриффону — восемнадцать, но они вместе росли, тренировались и всегда были близки. В детстве это кололо меня ревностью. — Вот ты где, — произносит он напряженным голосом. — Ты должна идти со мной немедленно. Произошло еще одно нападение животного.