Сытая как никогда за последнее время, я раздумываю над тем, не углубиться ли мне снова в мамин дневник, но делать это, пока все трое Цзы находятся прямо подо мной, кажется небезопасным. Любой из них может ворваться в комнату без предупреждения. К тому же мои веки все еще налиты свинцом. Мне не раз доводилось видеть физические проявления скорби. Я могла бы пересилить себя, а могла бы последовать совету, который обычно давала своим пациентам, и просто отдохнуть.
Я снова засыпаю, а на следующее утро меня будит Мизия Цзы, которая наклоняется надо мной так близко, что ее лицо оказывается в считаных дюймах от моего.
— Что-то ты не выглядишь больной.
Я немощно кашляю в кулак, и она одаривает меня долгим, оценивающим взглядом.
— Ладно. Можешь зайти в аптеку за лекарством, но сегодня ты побегаешь по поручениям: отнесешь одежду в Дом Портных на починку и попросишь Инженеров прислать кого-нибудь починить свет в умывальной. И чтобы обед был готов для всех нас вовремя, в отличие от вчерашнего дня. Заставишь нас ждать — пеняй на себя. — Она издает брезгливый звук. — Ишь чего удумала, сидеть сложа руки весь день, пока остальные в мыле. Похоже, до самой свадьбы у меня будет полноценная работа — искать, чем бы тебя занять, а?
Я качаю головой, не зная, что ответить. Уж в присмотре я точно не нуждаюсь. С другой стороны, если Яреку и Мизии есть что скрывать в этом доме, то, возможно, они как раз и пытаются держать меня на виду.
Она разглядывает меня еще секунду, после чего резко разворачивается на каблуках и покидает комнату. Если Гриффон и спал здесь прошлую ночь, я была слишком измотана, чтобы это заметить. Так или иначе, сейчас его след простыл. Я сажусь на постели, раздвигая плотную завесу горя, которая грозит меня задушить. Я могу дышать, но с трудом. Нужно продолжать двигаться, иначе эта тоска погребет меня заживо.
Слабый свет, пробивающийся сквозь окно, подсказывает, что нас ждет очередной пасмурный день. Я быстро одеваюсь и спускаюсь вниз, где мне в очередной раз напоминают, что завтрака не будет, поскольку я проспала рассвет. На кухне царит жуткая грязь. По крайней мере, Мизия не заставляет меня убирать ее. Я забираю охапку одежды, которую она впихивает мне в руки, и спешу к Дому Портных, попутно пытаясь распланировать свой день. Если я управлюсь у Инженеров побыстрее, у меня останется уйма времени на встречу с бабушкой. Возможно, она поможет мне расшифровать то, что я уже нашла в мамином дневнике. А после, говорю я себе, я проберусь в подвал.
Я как раз курсирую между точками, мысленно планируя взлом подпола, когда боковое зрение улавливает какое-то движение. Мимолетный силуэт на площади, позади часовни. Волоски на моем затылке встают дыбом — точно так же, как в тот день, когда я заметила тень перед убийством матери. Ведомая инстинктом, я бросаюсь вперед. Не знаю, на что я рассчитываю — увидеть убийцу с зажатым в руке ножом? — но тут тень устремляется прочь от меня, и я ощущаю мощный прилив адреналина. Там кто-то был!
Преследовать незнакомца — значит рисковать получить порку или того хуже: если я не вернусь вовремя к обеду, Цзы запрут меня в четырех стенах до скончания веков. Но мое тело срывается в погоню быстрее, чем разум успевает его остановить. С сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, я мчусь за ускользающей фигурой, совершенно не представляя, что буду делать, если догоню ее. Силуэт словно жмется к теням, пролетая сквозь внутреннее кольцо коттеджей и петляя по узким закоулкам, оставаясь при этом едва уловимым. Нависшие в небе тучи искажают и преломляют его контуры, превращая во что-то причудливое и неестественное.
И все же я не отстаю, проносясь мимо пустующего Дома Химиков; его вывеска сиротливо покачивается на ветру, а темные окна напоминают два немигающих слепых глаза. Пытаясь игнорировать жжение в бедрах, я впервые ловлю себя на мысли: а что сейчас внутри этого заброшенного дома? Пылятся ли книги их ремесла на полках, или все труды перешли к Хранителю Записей? Будут ли забирать людей из других Домов, чтобы возродить Дом Химиков? Почему я не задавалась этими вопросами раньше? И, что еще важнее, сколько всего я упустила за всю свою жизнь, проведенную в почти безупречном послушании правилам?
Я заставляю ноги двигаться быстрее, сокращая дистанцию и ориентируясь на периодическое жужжание, которое помогает мне не сбиться с пути в этом лабиринте улиц. Мы уже почти у самой границы деревни. Если этот «кто-то» доберется до леса раньше меня, я гарантированно его потеряю. Нужно нагнать его во что бы то ни стало.
Когда я уже нахожусь на пределе физических возможностей, мне улыбается первая удача: преследуемый упускает лазейку и решает для разнообразия придерживаться главной дороги. Попался. Я резко торможу, разворачиваюсь на пятках и ныряю в узкий переулок, служащий для вывода сточных вод из города. Бежать приходится неуклюже, расставив ноги по обе стороны акведука. Спустя пару секунд я пулей вылетаю на открытое пространство, быстро осматриваюсь и за секунду преодолеваю расстояние между следующими зданиями. Впереди главная дорога уходит по дуге на север, предлагая самый короткий путь от деревни к лесу. Я ставлю на то, что тень на полной скорости устремится в чащу, и с этой позиции я смогу перехватить ее, когда она будет пересекать луг, разделяющий поселение и лесной массив.
Я пытаюсь восстановить сбитое дыхание, мышцы напряжены до предела и готовы к финальному рывку, как вдруг со стороны леса раздается резкий треск. Я знаю этот звук — так падает сухая ветка с дерева, — но все равно испуганно отпрядываю. В то же самое время край крыши ближайшего коттеджа буквально взрывается. Я инстинктивно падаю на землю, лицо обжигает острой болью. Мое родимое пятно словно утыкано крошечными иголками-щепками. Когда я смахиваю их краем туники, на ткани остаются кровавые следы. Подняв глаза, я замечаю гладкий камень, глубоко вошедший в стену. Должно быть, именно его удар разнес древесину в щепки.
Это далеко не первый артефакт из-за Предела, падающий в Долину. Время от времени у нас проходят ливни, разящие серой, или же с той стороны Стены доносится жуткое скрежетание, или раздается оглушительный грохот, от которого земля ходит ходуном под ногами. Однажды с неба с оглушительным звоном, эхом отозвавшимся в каждом доме, рухнул кусок небесного металла — неровный и почерневший. Этот камень выглядит точно так же.
Я перевожу взгляд на опушку леса и как раз успеваю заметить силуэт, который скользит среди деревьев — и в этот миг мне удается разглядеть его лучше всего. Вот только… этого просто не может быть. Существо впереди меня движется с грацией, которая не имеет ничего общего с человеческой. Оно скрывается в чаще — стремительно, плавно, словно перемещается, вообще не делая шагов.
Что, во имя Стены, это такое?
Меня внезапно пробирает такой ужас, что я не нахожу в себе сил продолжить погоню. Моя рука сама опускается в карман, нащупывая деревянного кролика. Когда я сжимаю его в ладони, из глубин памяти всплывает воспоминание из детства — момент, о котором я не вспоминала уже долгие годы. То был первый полевой выезд, на который Джонас отправился вместе со мной; нам нужно было наложить швы Рыбачке, которая сильно порезалась, когда чистила речную форель. Отец незадолго до этого погиб, и мама заявила, что без него нам не хватает рук, поэтому Джонаса, который всегда предпочитал работу по дереву созерцанию крови, официально выставили из семейного гнезда на практику.
— Как думаешь, кого-то из нашего Дома скоро заберут на Сбор Урожая? — спросил он по дороге.
Нам тогда было по семь лет. Я мысленно перебирала припасы, которые нам пригодятся, проверяя свой чемоданчик. Стерилизованные нити из овечьих кишок. Драгоценные иглы, доставшиеся нам от предков, самых первых Аптекарей. Мед, который в те времена еще можно было достать, чтобы обрабатывать швы.
— Что? — рассеянно переспросила я.
— Сбор Урожая, — повторил Джонас тонким голоском. — Как думаешь, нашу семью скоро «почтят»?
За неделю до этого мы стали свидетелями очень тяжелого Сбора Урожая. Избранный человек был стар — бабушка Би из второго Дома Фермеров, — и вся Долина ее нежно любила. Она кричала на протяжении всей церемонии, отбивалась от Стражей и выкрикивала богохульства, несмотря на то что вокруг стояли дети. Это было потрясением. Совершенно не похоже на жителей Долины, а уж на нее — тем более. У нас не принято повышать голос в гневе. Она сопротивлялась так неистово, что ее пришлось усыпить, прежде чем уложить в корзину — насколько я знала, такое случилось впервые.
Бабушка была той самой Аптекаршей, которой поручили ввести успокоительное.
После церемонии я спросила у мамы, как это миссис Уэрта дожила до таких седин, но так и не поняла, какая это великая честь — быть призванной на Сбор Урожая.
— Она была больна на голову, милая.
Я не могла допустить, чтобы Джонас тоже «заболел».
— Мы должны верить в систему, — выпалила я тогда. — Что бы ни случилось.
— Конечно, прости меня, — поспешно отозвался он.
Я тут же пожалела, что ответила так резко.
— Это ты меня прости, — смягчилась я. — Я просто переживаю за Мимэн.
И это было правдой. Сын Рыбачки был бледным как лягушачье брюхо, когда прибежал к нам и сообщил, сколько крови потеряла его мать. Я даже удивилась, что мама отправила нас с Джонасом вдвоем разбираться с этим.
— С Мимэн все будет хорошо, — гордо произнес Джонас; страх, который он испытывал секундами ранее, испарился, уступив место желанию утешить меня. — Ты заштопаешь ее в лучшем виде. Ты ведь лучший Аптекарь в деревне.
Это было неправдой. Мне еще столь многому предстояло научиться. И все же слова Джонаса согревали душу.
— А у тебя отлично получается ладить с людьми, Дикий Кролик. Ты тоже найдешь свое призвание.
И в тот день он это доказал. Мы застали Мимэн в разделочной: она прижимала к ране полотенце, настолько пропитанное кровью, что невозможно было разобрать его первоначальный цвет. В комнате стоял густой запах рыбьих потрохов и железа, если на свете и существовал аромат, способный вывернуть желудок наизнанку, то это был именно он. Я подошла ближе и мягко попросила ее убрать полотенце. Порез тянулся от одного края ладони до другого, и пястные кости резко белели на фоне багрового месива.
Я испугалась, что Джонас грохнется в обморок от одного этого зрелища, но мне нужно было сосредоточиться на пациентке. Я дала ей обезболивающий отвар.
— Он должен подействовать быстро, миссис Мимэн, и притупить боль, чтобы моя сестра могла спокойно поработать, — произнес мой близнец. — Горячей воды, пожалуйста, — мягко скомандовал он ее детям, которые столпились в углу и тихо плакали.
Я промыла рану и приступила к кропотливому процессу сшивания ладони Мимэн, двигаясь изнутри наружу. От того, насколько чистой и аккуратной будет моя работа, зависело, сможет ли она снова полноценно пользоваться рукой. Я с гордостью отметила, что мне удалось идеально совместить края татуировки в виде рыбы на внутренней стороне ее запястья, и с радостью обнаружила, что лучшего ассистента, чем Джонас, мне было не найти: он подавал мне нити по первому требованию, следил за стерильностью инструментов и шептал Рыбачке успокаивающие слова, которые звучали удивительно зрело для его семи лет.
Он справился настолько хорошо, что я поручила ему наложить повязку, когда со швами было покончено. Его мазь из меда и календулы, как и сама перевязка, были безупречны.
— Держите руку в чистоте и сухости, — наставлял он Мимэн, — и сразу дайте нам знать, если почувствуете жар или стянутость. Мы будем приходить и проверять вас каждый день в течение недели. Можете на нас рассчитывать.
Несмотря на тяжелую травму, Мимэн — приятная женщина с водянистыми карими глазами и коротко подстриженными волосами цвета облаков — умудрилась улыбнуться.
Мы помогли детям убрать беспорядок, а затем я незаметно сунула каждому из них по лавандовой пастилке, завернутой в кусочек ткани. Вообще-то это было лекарство, и его следовало беречь для больных, но я оправдала себя тем, что далеко не всякий недуг можно увидеть глазами.
Оказавшись на улице, я глубоко вдохнула свежий воздух, гадая, скоро ли этот соленый запах рыбного коттеджа выветрится из моих волос.
— Ты отлично держался, Джонас. — И поскольку я действительно так считала и безумно гордилась им, я закончила свою речь ужасной ложью: — И даже не думай больше о Сборе Урожая. Тебя никогда не выберуть. Ты слишком важен для Долины, и наши Основатели наверху прекрасно это знают.
Какая же я была дура.
Это воспоминание придает мне сил, и я устремляюся вперед, со всех ног бросаясь в лесную чащу вслед за скользящим чудовищем, вопреки сковывающему меня ужасу. Я солгала Джонасу, подарила ему ложное чувство безопасности и не смогла его защитить. Меньшее, что я могу сделать сейчас, — это очистить его честное имя.