Последние звуки цивилизации — далекие взрывы смеха, оглушительный скрежет металла о металл — исчезают, едва я погружаюсь вглубь темного леса. Вскоре я не слышу ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и хруста листьев под ногами; каждый мой шаг поднимает в воздух запах увядания. Температура резко упала. Мое дыхание превращается в пар.
Тот, за кем я следовала, затих. Замер. Неужели он наблюдает за мной?
— Есть кто-нибудь? — робко зову я. — Пожалуйста, покажись.
Ответа нет. Я кручусь на одном месте. Лес плотно сомкнулся вокруг меня, и каждое исполинское дерево кажется точной копией соседа. Здесь нет ни тропы вперед, ни пути назад, и некому крикнуть о помощи. Горло спазмами сжимается, а воздух становится густым, как овсянка. Я узнаю первые признаки паники, но не в силах с ними бороться. Мой разум уже начинает задыхаться, когда внезапный громкий шорох впереди заставляет меня прийти в себя.
За всю свою жизнь я видела лишь горстку животных — разумеется, птиц и скот, которых выращивают Фермеры. От них мы получаем яйца, молоко, перья для письма, тяжелый труд и, когда они становятся слишком стары для чего-либо ещё, мясо. Я видела речную форель и случайных диких индеек, кроликов или белок, забредавших из леса. Я обожаю певчих птиц, порхающих над головой. Но на этом все. О других животных, существовавших до Стены, мы узнавали только в школе: кошки, собаки и невероятные монстры вроде слона — огромного существа, похожего на лошадь, с трубой вместо носа. Или акула, которая напоминала гигантскую форель с высоким плавником и рядами острых как бритва зубов. Было даже нечто под названием «утконос», которое выглядело настолько нелепо, что я была уверена — это чья-то шутка.
Но я никогда не видела и не слышала о звере, который умеет летать… или парить.
Я вспоминаю Стражницу, чье тело видела восемь месяцев назад: ее кости были раздроблены, а кожа свисала лоскутами. И каждый раз, когда я моргаю, перед глазами встает труп Питера — иссушенный, с дряблой, сморщенной плотью. Вопреки моей недавней уверенности в том, что «нападение животного» на Питера было ложью, меня внезапно пробирает тревога. Что такое знают Стражи, о чем не договаривают нам? Почему Гриффон не удивился, услышав, что за Пределом можно выжить? И значит ли это, что кто-то или что-то способно прорваться через Стену с той стороны?
Я силой прогоняю последнюю мысль. Наша Стена неприступна. Безопасность была настолько важна для Основателей, что они даже не предусмотрели выхода. Не стоит зря себя накручивать. Я делаю глубокий вдох и нахожу глазами самое высокое дерево. Взяв его за ориентир, я выбираю направление, которое, как я надеюсь, выведет меня к дому.
«Очень хорошо, — решаю я, — что нам запрещено ходить в лес». Здесь чувствуешь себя отвратительно. Опасно. Я пытаюсь прибавить шагу, но ветка цепляет край моей рубашки. Я резко отмахиваюсь, а сердце колотится так громко, будто кто-то преследует меня по пятам. Внезапно раздается глухой рокот, и моя кровь превращается в желе. Это был рык? Я дико оглядываюсь по сторонам.
Никого.
И все же, какая глупость с моей стороны — отправиться сюда, не взяв даже палки для самозащиты. Я лихорадочно озираюсь, пока не нахожу обломанный сук почти с меня ростом. Я счищаю с него листья и ползающих насекомых, толком не понимая, как буду его использовать. Ткнуть плотоядного монстра в нос? Я нервно смеюсь, убеждая себя, что этот звук мне просто померещился.
Шагая дальше, я с трудом продираюсь сквозь стену подлеска, пока наконец брезжущий впереди свет не указывает на смену рельефа. Неужели деревня? Пожалуйста, пусть это будет деревня.
Я практически бегу навстречу свету, вскинув руку, чтобы защитить лицо, когда пулей вылетаю из-за деревьев.
И замираю на месте как вкопанная от неописуемого шока.
— Альберт? — вырывается у меня. Ну, или мне так кажется. Я почти уверена, что сплю, потому что прямо передо мной в своем инвалидном кресле сидит сын Химика… и его кресло парит в нескольких дюймах над землей. Позади него зияют огромные пещеры со следами добычи камня, который явно использовался для строительства деревенских построек. Неужели он живет здесь, в дикости?
Он демонстрирует мне свою щербатую улыбку и плавно опускает кресло на землю с небольшого расстояния.
— Во плоти.
— Это невозможно, — шепчу я. Даже если бы этот четырнадцатилетний мальчик не ушел на «само-Сбор» вместе с матерью и сестрой, само кресло, сконструированное Инженерами, представляло собой простейший механизм. И тем не менее он здесь, живой, по эту сторону Стены, сидит в инвалидной коляске, которая только что парила в воздухе. Две абсолютные невозможности, но мой разум намертво цепляется за самую странную.
Потеряв дар речи, я тычу пальцем в кресло и выдавливаю:
— Как?
Весь вид Альберта мгновенно меняется: он гордо выпрямляется и заносчиво похлопывает по подлокотнику.
— Заставить штуковину парить не так уж и сложно! Главное, чтобы было само кресло, а там берешь немного дерева, винты, плотную ткань и… — Осекшись на полуслове, он резко захлопывает рот.
Я слишком хорошо знаю, как выглядит чувство вины. Мой взгляд фокусируется на кресле. Его стыки подогнаны с идеальной, ювелирной точностью, а вырезанные на колесах узоры намекают на использование переработанных материалов. Основание кресла — приподнятая платформа между колесами — обтянуто темным брезентом. Впечатляет. Но такая махина должна быть крайне прожорливой до энергии, а внутри Стены мало какие технологии способны ее вырабатывать. За исключением…
Мои глаза округляются до размеров чайных блюдец.
— Ты не мог! — ахаю я, но, конечно же, он именно это и сделал. — Святая Стена, Альберт, ты украл солнечную панель!
Его щеки мгновенно заливает пунцовая краска.
— Все было совсем не так, клянусь! — начинает оправдываться он. — Мне ее дали.
Я скрещиваю руки на груди, безмолвно требуя подробностей.
— Я не могу сказать, кто. — Он кривится. — Просто… поверь мне на слово?
— И не подумаю! — фыркаю я. — С какой стати?
— Альберт! — доносится до боли знакомый голос у него из-за спины.
Из пещеры выходит Реатха. Заметное раздражение на ее лице при виде Альберта сменяется неподдельным шоком, едва ее взгляд падает на меня. Не скажу, что я потрясена меньше. Она выглядит точно так же, как в моих воспоминаниях: темно-каштановые пряди уложены в аккуратные косы, уголки глаз слегка приподняты вверх, а глубокие носогубные складки, словно круглые скобки, обрамляют ее выразительный нос и рот.
Когда следом за ней появляется младшая сестра Альберта, Мари, с двумя забавными хвостиками-пушками на голове, я вынуждена ухватиться за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Я ведь была уверена, что все трое давно мертвы.
Лицо Реатхи искажает гримаса смирения.
— Роуз, — произносит она. — Как ты?
Как-то раз в одной пыльной книге из библиотеки я наткнулась на выражение «язык проглотила». В тот момент его происхождение поставило меня в тупик — я грешным делом подумала, что домашние кошки в древности питались человеческими органами. Кажется, теперь я поняла истинный смысл этих слов. Я не могу вымолвить ни звука, мой язык словно прирос к гортани.
— Шок от встречи с покойниками, верно? — продолжает Реатха. Мари делает шаг вперед и обнимает мать со спины, набросив свои руки на ее плечи, словно плащ. Девочке сейчас около восьми, если мне не изменяет память, и она вечно объедалась до колик в животе на праздничных обедах. Она робко улыбается, и я вижу ямочки на щеках, подчеркивающие неправильный прикус — точь-в-точь как у старшего брата.
— Вы же все мертвы, — наконец бормочу я. Глупое заявление, учитывая обстоятельства. — Вы же ушли на само-Сбор в прошлом месяце.
Реатха сдержанно улыбается, не обнажая зубов.
— Почему бы тебе не зайти внутрь? Я отвечу на все твои вопросы за чашкой чая. — Она награждает Альберта еще одним недовольным взглядом и разворачивается, направляясь обратно вглубь пещеры.
Я покорно иду за ней, а в голове один за другим вспыхивают образы: изуродованное тело моей матери, обескровленный и брошенный в грязи мальчик-Гончар… Оба они были убиты кем-то, кто действует в обход устоявшейся системы. Кем-то, кто передвигается слишком плавно и грациозно для человека, кем-то, кого я преследовала в лесу всего в десяти минутах ходьбы отсюда.
И в этот момент до меня наконец доходит… Альберт.