Красный цвет означает жизнь.
Бутоны. Ягоды. Кровь.
Вот почему сегодня все в Долине будут в красном — почти четыре сотни тел, облаченных в багрянец. Они соберутся на деревенской площади, словно урожай, готовый к сбору: багровые, спелые и безмолвные.
И все они будут неотрывно смотреть на меня.
От этой мысли меня бросает в дрожь.
Мне и самой пора на площадь, но я отчаянно жажду выкроить несколько минут покоя, прежде чем вся моя жизнь изменится. Я ускользаю в оранжерею Аптекарского дома и вдыхаю влажный, пахнущий землей воздух, проводя пальцами по дикому хмелю, вьющемуся по шпалерам вдоль стены. Это одно из наших самых полезных растений. Жаль только, что оно стремится захватить весь мир. Хоть мне и больно это делать, я беру железные ножницы и срезаю усики, чтобы сердцевина растения могла развиваться.
«Иногда приходится отсекать часть, чтобы спасти целое», — говорю я себе, прежде чем перейти к эхинацее. Пересаживаю побег в другой горшок, пытаясь унять дрожь в руках. Как бы мне хотелось остаться здесь, оттягивая сегодняшнее собрание до бесконечности. Цветущая валериана выглядит так, словно готова помочь мне состряпать план побега. Спасибо за предложение, Вал.
Я вздрагиваю, когда задняя дверь распахивается. Моя рука сама находит настойку в кармане, пальцы сжимают маленький флакон.
К счастью, думаю, Джонас ничего не замечает.
Он в красном. Ну, конечно. Мы все в нем.
— Пора, — говорит он.
Я киваю и споласкиваю руки, бросая последний взгляд на ряды лекарственных растений, которые я лелеяла всю свою жизнь: зверобой, клопогон кистевидный, дикий бергамот, мята, эхинацея и хмель. Видя, как пышно они цветут, я позволяю себе на миг представить, что смогу оказаться на высоте в этот важный день. Я ведь могла бы войти в толпу с высоко поднятой головой, чувствуя гордость и готовность, верно? Я с трудом проглатываю вязкий комок в горле, проходя мимо Джонаса на булыжную мостовую, и содрогаюсь, когда резкий ветерок целует меня в щеку.
— Нервничаешь? — спрашивает он, равняя шаг со мной.
Я щипаю себя за складку кожи между указательным и большим пальцами — мой способ успокоиться.
— Скорее, тошнит.
Улыбка Джонаса гаснет.
О, нет. Ничто и никогда не расстраивает моего брата-близнеца. Если уж он встревожен сейчас, это может означать лишь одно: все мои страхи по поводу сегодняшнего дня реальны. Страх с такой силой скручивает желудок, что мне приходится опереться о стену ближайшего коттеджа, чтобы не упасть. Я прижимаюсь лбом к прохладной штукатурке, пока вокруг меня разливаются ароматы лаванды и пчелиного воска. Свежие свечи? Я замечаю аккуратный ряд конусообразных свечей, остывающих на подоконнике Свечника. Каждая из них в точности равна соседней, кроме одной, которая на четверть дюйма выше остальных. Руки так и чешутся укоротить её. Сир, должно быть, отвлёкся, возможно, из-за другого жителя, постучавшего в его дверь.
«Наверное, просили благословенные свечи», — думаю я. В эти дни каждому хочется дополнительной защиты. Желудок снова выворачивает наизнанку.
— Постарайся сдержать рвоту, — советует Джонас.
У нас с ним одинаковые волнистые каштановые волосы. Копии маминой светло-бежевой кожи. Два слепка широкого отцовского носа, хотя ни один из нас не унаследовал его гетерохромию — глаза разного цвета. Но брат носит наши общие черты с непринужденным шармом. Он обожает разговаривать, смеяться, любит людей. Джонас — это сосуд с солнечным светом, тогда как я больше похожа на… хорошо сделанную припарку. Я не завидую его беззаботности. Напротив, я благодарна за неё, рада, что он не вырос хроническим паникером, как я.
Но ведь Джонас и не видел того, что видела я двенадцать лет назад.
— Дельный совет, — говорю я, выпрямляясь. Звук декоративных колокольчиков в моих волосах напоминает мне писк комара. — Премного благодарна.
Мое красное платье стягивает тело. Я дергаю за воротник и делаю настолько глубокий вдох, насколько позволяет шнуровка. Заставив мысли утихомириться, я выдыхаю и поднимаю глаза. Повсюду вокруг нас высится сплошная белая Стена, словно подпирая усыпанное облаками небо. Я пытаюсь почерпнуть в ней силы, как учила меня бабушка, но в итоге снова щипаю кожу между большим и указательным пальцами. Это дурная привычка, которая раздражает маму круглые сутки. Она говорит, что из-за этого я выгляжу так, словно не понимаю, что делаю.
— Ее здесь нет, — произносит Джонас, читая мои мысли.
— Верно.
Весь мой Дом должен был идти рядом со мной, все мы должны были чинно шествовать мимо чисто подметенных крылец долины Ноя, проплывать под клубами дыма из дымоходов и золотой осенней листвой, пересекая мощеные булыжником улицы. Но по просьбе Совета Старейшин остальные Аптекари собрались на деревенской площади пораньше. Мама находится там с самого обеда, вместе с нашими тетей и дядей, высматривая признаки Мора. Из-за этого бабушка осталась одна в коттедже, пропуская сегодняшние торжества по единственной дозволенной причине — она умирает. Скорбь расцветает в моей груди.
Я опускаю руку в карман, касаясь крошечного аптечного пузырька, чтобы отвлечься. На самом деле даже хорошо, что остальных нет рядом. Было бы непросто оставить флакон у коттеджа Хораса так, чтобы хоть кто-то из них не заметил.
— Готова двигаться дальше? — спрашивает Джонас, стукнув ладонью по стене дома Свечника и вырывая меня из задумчивости. Ему полагалось бы быть в центре деревни с другими Аптекарями, но он ускользнул, чтобы мне не пришлось идти этот путь в одиночку. Поскольку их раннее присутствие технически было лишь просьбой, это не считается нарушением правила. По крайней мере, именно так на это смотрит Джонас.
— Ни капли, — отвечаю я.
— Вот и отлично! — вскрикивает он и тянет меня за собой.
Я смеюсь и едва не спотыкаюсь о подол своего багряного платья. Обычно я твердо стою на ногах, но мне еще никогда не приходилось носить платья. С этой вычурной прической и в расшитых бисером туфлях, шлепающих по булыжникам, я чувствую себя размалеванной козой. Я тоскую по своим простым аптекарским льняным одеждам, по запаху растертых трав, по размеренному, предсказуемому ритму стука пестика о ступку.
Обычно мое утро начинается с колокола. Три удара. Снаружи деревня оживает, наполняясь гулом. Молотки Сапожников и Бондарей поют свои песни, пока Пекари достают буханки из глиняных печей (когда нам везет иметь свежий хлеб). Фермеры ведут лошадей в поля, Ткачи натягивают свои станки — и все это благодаря благословенной Стене, что окружает нашу общину. На протяжении пяти поколений она оберегала нас, и все это время мы жили в гармонии, потому что жизнь в долине Ноя работает как часы.
Обычно.
Сегодня шестеренки заклинило.
«По крайней мере, у меня есть еще несколько минут наедине с Джонасом», — думаю я, пока он ведет меня к центру деревни. Из всего, что я потеряю сегодня, больше всего меня печалит то, что я больше не буду жить под одной крышей со своим братом.
— Все в порядке? — спрашиваю я его. — Я имею в виду, помимо того, что сейчас произойдет на площади. Ты сам не свой был в коттедже только что.
Его лицо мгновенно замыкается, возвращается то самое выражение неловкости.
— Все нормально, — бросает он.
Не замедляя шага, я тянусь к его руке. Я знаю, что утро он провел со своим другом. Возможно, в этом все дело.
— Вы поссорились с Саймоном?
— Нет, мы отлично поладили, — его лицо болезненно кривится. — Я увидел то, чего лучше бы не видел, вот и все. — Он косится на меня. — В их хранилище.
Моя рука взлетает к горлу. И это как раз тогда, когда мне казалось, будто я перебрала в голове все мыслимые поводы для беспокойства. Аптекарь в подвале Хранителя Записей — это тягчайшее нарушение. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не услышал, но, конечно, все они ждут меня в центре деревни.
— Скажи, что ты просто дразнишь меня, и ты на самом деле не заходил в хранилище, — умоляю я.
Что-то мучительное промелькивает в его глазах.
— Черт, Роуз, — говорит он. — Тогда это казалось веселой затеей.
Я уже слышу, как впереди настраивают инструменты музыканты. Мне нужно выяснить масштабы его провинности сию секунду [прим. пер.: в оригинале lickety-split — одна из примет стилизованного архаично-провинциального говора Долины], если я хочу защитить его от последствий.
— Сегодня мне позволено просить о чем угодно, — говорю я, сжимая флакон с лекарством в кармане. — Твоим подарком мне станет рассказ о том, что ты видел. И то, что там было, просто обязано стоить нарушения закона.
Он почти незаметно для себя пожимает плечами.
— Правила, которые никогда не прогибаются, подходят для настоек, Роуз, а не для людей.
— Джонас! — мое давление подскакивает, обжигая щеки румянцем.
Я знаю, что выгляжу лицемеркой, отчитывая его за это, но я не вынесу, если моего близнеца поймают и запорят плетьми. Раньше у нас в Долине никого не пороли, но ведь раньше у нас не было ни Мора, ни нападений животных. Эти недавние трагедии лишили нас пахотных земель — драгоценного ресурса, учитывая наши ограниченные угодья. С этой потерей пришли и новые меры: рационирование еды, более частые Сборы Урожая, позорные столбы для порки и отказ в медицинской помощи гражданам от семидесяти лет и старше.
Именно из-за этого последнего правила я и проношу флакон контрабандой.
Джонас качает головой, когда мы сворачиваем на улицу Хораса — самый короткий путь к площади.
— Забудь, что я что-то сказал, — произносит он. — Мне следовало держать язык за зубами, особенно в такой день.
— Теперь уже поздно, — твердо отрезаю я. — Что ты видел?
Он кривится:
— Если на свете есть существо более упрямое, чем ты, надеюсь никогда его не встретить. — Он на мгновение косится на меня, затем стонет: — Ладно, Роузи. Как я и сказал, это было в хранилище Хранителя Записей. — Его брови тревожно сдвигаются. — Знаю, мне не следовало туда спускаться, но мне до смерти хотелось. Я сказал Саймону, что хочу заглянуть внутрь и что это меньшее, что он может сделать для меня сегодня. Ну, знаешь, потому что я твой брат. — Он дарит мне печальную улыбку. — И я буду скучать по тебе.
— Я тоже, Дикий Кролик. — Я уже много лет не называла его этим детским прозвищем, но если не сегодня, то когда?
— Саймон, в конце концов, уступил, — продолжает он.
В поле зрения появляется коттедж Учителя — дом Хораса.
Голос Джонаса становится болезненным, но он ни разу не замедляет шаг.
— Но лучше бы я послушал его и никогда туда не заходил…
Мой пульс учащается.
— Ближе к делу, Джонас.
Он снова нервно оглядывается по сторонам, несмотря на то, что абсолютно все жители деревни, кроме бабушки, ждут нас на площади. Я позволяю себе отстать от него на полшага. В кармане я крепко сжимаю флакон.
— Это касалось нашего народа, — говорит он и делает глубокий вдох. — ТЕХ ИЗ НАС, КТО НАХОДИТСЯ ВНУТРИ СТЕНЫ.
Я вытягиваю руку, делая шаг, и точным щелчком отправляю маленькое чудо в щель на подоконнике моего бывшего Учителя. Экстракт наперстянки — настойка, полученная из дигиталиса — для слабеющего сердца старого Хораса. Облегчение от незаметно выполненной работы затапливает меня. Но оно длится ровно до тех пор, пока я не слышу следующие слова брата.
— Мы вовсе не те, кем ты нас считаешь, Роуз.
Я хватаю его за руку, отчаянно желая услышать остальное, но, конечно же, он тянул до самого последнего момента. Мы вышли на площадь. Струнные инструменты взрываются звуками при первом же взгляде толпы на меня, барабаны подхватывают ритм. Я борюсь за возможность вздохнуть под внезапной, сокрушительной тяжестью, опустившейся на мою грудь, когда сотни нетерпеливых, почти голодных лиц поворачиваются в нашу сторону. Их одежда пылает, словно огонь, на фоне изумрудной стены, известной как Врата Эдема — участка непреодолимой Стены, служащего фоном для всех наших церемоний.
Я чувствую запах сытных пирогов с курицей, которые пекутся в уличной печи Пекарей; наваристый аромат подливки смешивается со сладостью яблочного хлеба. Сегодня мы будем пировать. У меня должны были бы течь слюнки — ведь последние недели мы питались в основном кашей из мучных червей и галетами из сверчковой муки, — но от нервов мой желудок сковало льдом.
Джонас быстро, тревожно обнимает меня и шепчет:
— Я расскажу тебе все позже.
Затем он исчезает в копошащейся толпе, оставляя меня проходить оставшуюся часть пути в одиночестве, как того требует традиция. Мне хочется броситься за ним, спросить, что он имеет в виду, но когда я понимаю, что взгляды всей общины устремлены на меня, включается привычка всей моей жизни.
У меня есть священный долг, и он начинается сегодня.
Я должна стать женой. Стражем. Колышком, скользящим в идеально отведенный для него паз.
Я пытаюсь сглотнуть, но во рту слишком пересохло.
Я бросаю взгляд вверх на Стену, чтобы обрести опору. Лозы крест-накрест опутывают ее каменную поверхность, их листья колышутся на осеннем ветру, глубокая зелень начинает багроветь по краям. Нигде Стена не выглядит столь прекрасной, как у Врат Эдема, но что-то здесь не так…
Холод пробегает по моей спине, когда я осознаю, в чем дело.
Корзина для Сбора Урожая опущена.
Она прислонена к Вратам и выглядит для всей Почвы Долины как разинутая пасть хищника — не то чтобы я когда-либо озвучила столь непочтительную мысль. Но она не должна быть опущена. Только две церемонии требуют присутствия корзины, и свадьба в их число не входит. Может, ее спустили для техобслуживания?
Мой взгляд перемещается на грандиозную деревянную сцену перед Вратами. Именно здесь мы с Гриффоном вскоре поженимся. От этой мысли у меня кружится голова, поэтому я перевожу глаза на огромную каменную часовню прямо напротив. Эти два строения возвышаются над нашей деревенской площадью, словно часовые.
«Шевелись, Роуз», — приказываю я себе. «Чем раньше начнешь, тем скорее все закончится».
Я не успеваю пройти и десяти футов, как мое внимание привлекает тень, жмущаяся к стене часовни слева от меня. Волоски встают дыбом на затылке, но то, что мне почудилось, исчезает в мгновение ока. Бабушка — единственная, у кого есть разрешение Совета остаться сегодня дома. Если кто-то действительно прячется там, это проступок, караемый поркой.
Кто станет так рисковать?
Я замечаю, что остановилась, нахмурив брови и уставившись в сторону часовни. Вся Долина смотрит на меня. Мне хочется расстегнуть себя изнутри и вышагнуть вон из собственной кожи. К счастью, вперед выбегает деревенская девочка, перетягивая на себя всеобщее внимание.
Она протягивает мне дюжину умопомрачительных роз.
Я никогда раньше не видела своего тезку [прим. пер.: игра слов rose (роза) и имя героини Rose] так близко и на мгновение оказываюсь очарована этим буйством глубокого алого цвета, где каждый цветок разворачивается, словно слои бархата. Их аромат густой и пьянящий, вихрь медовых специй и сырой земли, настолько пленительный, что я едва не упускаю из виду ряд острых как иглы шипов.
Когда я принимаю букет, я вижу, что ребенку повезло меньше.
Я узнаю в ней Агнес из Дома Пчеловодов, ей от силы лет шесть. Зазубренный шип вонзился в ее ладонь, по краям выступают капли крови. Она пытается вести себя так, будто ее это не беспокоит, возможно, надеясь, что я не замечу, но мой мир уже сузился до нас двоих. Я откладываю розы в сторону, чтобы надавить на края прокола, заставляя выступить свежую струйку крови, а вместе с ней — и зазубренный кончик шипа. Она хнычет, но покорно терпит мои манипуляции, как и подобает послушному дитя Долины.
Кровь, раз уж пошла, не хочет останавливаться, поэтому я хватаю единственный доступный кусок ткани — лоскут своего расшитого лентами подола, на котором в течение многих поздних ночей вышивались символы Долины, чтобы мой брак был благословлен удачей и здоровыми детьми. Ну что ж. Каждому Аптекарю известно, что неотложное затмевает грядущее. Я обматываю ткань вокруг раны Агнес. Она подпрыгивает и робко целует меня в щеку, после чего исчезает в толпе. Мать наверняка отчитает меня за то, что я задерживаю свадебную церемонию, но я все еще Аптекарь, по крайней мере, пока не вышла замуж.
Я подхватываю свой букет и спешу вперед как раз в тот момент, когда оркестр переходит на «Балладу о женихе». Это знак для жителей деревни, чтобы они расступились, подобно воде.
Являя взору моего суженого.
Облаченный в свой свадебный красный цвет, Гриффон Цзы мучительно красив. Золотисто-коричневая кожа, сияющие черные волосы, ониксово-темные глаза над точеным носом, полные, мягкие на вид губы, от которых мои щеки вспыхивают румянцем. Мой друг детства, пока мы не рассорились, теперь мой жених, назначенный мне только после того, как мой первоначальный суженый был удостоен Сбора Урожая.
Холодный взгляд Гриффона ясно дает понять, что он так же не рад этому союзу, как и я.
Я натягиваю прядь волос на фиолетовое родимое пятно размером со сливу над правым глазом и торопливо иду вперед, стараясь сосредоточиться на всех тех причинах, по которым я должна быть благодарна. Я гражданка долины Ноя. Одна из немногих привилегированных. Когда мир снаружи начал рушиться, наши Основатели собрали лучших и умнейших и построили этот рай. Они дали нам известняковые пещеры, источники пресной воды и густые леса. Посадили сельскохозяйственные культуры, построили инсектарии и пасеки, заселили ручьи форелью и диким рисом. Они наполнили наши амбары скотом и обеспечили своих потомков учебниками, лекарствами и инструментами.
Они также соорудили корзину для Сбора Урожая, которая скользит по нашей Стене у Врат Эдема, и еще несколько поддерживающих жизнь механизмов: водяное колесо для водопровода, светильники на солнечных батареях, геотермальное отопление, ледник для хранения мяса. Наши мудрые предки создали Дома, которые понадобятся нам для поддержания нашего рая, от Инженеров и Плотников до моего собственного — по крайней мере, на ближайшие несколько минут — Аптекарского Дома.
Чтобы чтить наших Основателей, мы живем по их уставу: обязательное посещение церемоний, часовни и школы; гуманные законы о труде; устроенные по сговору помолвки и распределение по Домам; и раз в месяц мы проводим Сбор Урожая с одного, чтобы сохранить ресурсы для многих.
Мне так безмерно повезло внести свой вклад.
Именно об этом я напоминаю себе, шагая через площадь к Гриффону, который ждет перед сценой, хотя расстояние кажется бесконечным. Когда я дохожу до середины пути, «Баллада о женихе» сменяется «Шествием к Стене» — громоподобным и требовательным.
«Кончай с этим», — подгоняет оно меня, барабаны грохочут в такт моему сердцу.
В том, как я спешу вперед, нет никакого изящества, но есть скорость. Я разглаживаю платье и нащупываю в кармане что-то твердое, похожее на желудь. Вздрогнув, я запускаю туда руку, наполовину ожидая обнаружить, что флакон с экстрактом наперстянки каким-то образом все еще внутри. Вместо этого я сталкиваюсь взглядом с бусинками-глазами крошечного деревянного кролика. Это точная копия Счастливчика Банни, персонажа из нашей любимой сказки на ночь. Счастливчик Банни всегда выбирался из самых жутких передряг, несмотря ни на что.
Джонас, должно быть, подсунул его мне во время прогулки сюда.
И вот так, в один миг, ко мне возвращается мужество.
Я прячу игрушку обратно в карман, ощущая такое тепло, что мне стоит огромных усилий не броситься на поиски брата и не сжать его в объятиях прямо на глазах у толпы. Из него вышел бы прекрасный игрушечник, если бы в Долине существовала такая профессия. Мои глаза округляются, когда я понимаю, что только что допустила еретическую мысль, и на этот раз прямо в отношении Джонаса!
Я сегодня сама не своя.
Музыка все еще гремит, когда тетя Флоренс и дядя Ричард появляются в конце дорожки невесты, чтобы встать рядом с Гриффоном. Тетя Флоренс смахивает слезы радости, а грудь моего дяди настолько раздувается от гордости, что я боюсь, как бы у него не отлетели пуговицы из оленей кости на его бордовом жилете. Мысль о том, что я больше не буду работать бок о бок с ними, ранит как физическая боль, но в знак уважения к их очевидной любви ко мне я решаю перестать чувствовать себя неуклюжей дурищей в платье и выпрямляюсь во весь рост.
«Ты настоящая невеста Долины», — говорю я себе. «Веди себя соответственно».
Я расправляю плечи и удлиняю шаг, умудряясь удерживать взгляд непоколебимым, хотя мне отчаянно хочется хоть краем глаза заметить Джонаса. Он должен стоять рядом с моими тетей и дядей. Если подумать, а где мама? Она бы не пропустила такое, какие бы обязанности ее ни призывали. Она бы хотела убедиться, что я сделала все безупречно. Они вдвоем, должно быть, пробираются сквозь толпу, как того требовал Совет, высматривая признаки Мора. Мы не видели симптомов уже несколько недель — с тех пор как Аптекари оцепляли зону вспышки, — но пока мы не знаем причину болезни, мы не можем терять бдительность.
У деревенских жителей, глазеющих на меня, глаза кажутся ясными, нет никаких следов синевато-серой бледности, характерной для этой болезни, хотя я замечаю девушку из Дома Утилизации Отходов с кружевной сыпью возле левого уха, и неужели это утолщения, похожие на «барабанные палочки», я вижу на пальцах Фермера-Инсектолога? Мне придется осмотреть их обоих позже.
«Нет», — напоминаю я себе, «я скажу Джонасу, чтобы он на них взглянул». От этого исправления внутри все немеет, и все же мои ноги продолжают шагать. Барабаны так шумят. Неужели они всегда были такими оглушительными? Точно гвоздь вбивают в мой череп. Внезапно три удара, более громких, чем остальные, заставляют меня вздрогнуть.
БУМ БУМ БУМ
Затем, к моему огромному облегчению, музыка прекращается.
Передышка длится всего секунду, прежде чем воздух пронзает крик — резкий и пронзительный. Жители деревни справа от меня охают и шарахаются в стороны, словно пытаясь отпрянуть от чего-то ужасного. Я спешу к источнику суматохи, растеряв весь свой мандраж, пока мой мозг перестраивается для работы в условиях потенциальной чрезвычайной ситуации. Скорее всего, мама и Джонас доберутся до пациента первыми, но укомплектованы ли их медицинские сумки должным образом? Как бы мне хотелось, чтобы мне позволили оставить свою.
Но вместо того чтобы расступиться и явить взору рухнувшего на землю жителя, толпа отпрянула от моего брата, который стоит в полном одиночестве в пятидесяти ярдах отсюда. Моя радость от того, что я его нашла, мгновенно сменяется ужасом, когда я замечаю медицинский скальпель-нож в его руках; его голова тревожно поворачивается из стороны в сторону.
И тут мой позвоночник словно леденеет.
У его ног, распростертая на земле, лежит наша мать.
В стремительно ширящейся луже крови.