Я роняю розы, их бордовый цвет точь-в-точь повторяет лужу, что ширится под моей матерью. Я не могу думать, едва способна дышать, но мое тело знает, что делать. Я бросаюсь вперед, уже прикидывая на ходу, какие припасы мне понадобятся: шовный материал, обязательно, и антисептик, и успею ли я ввести обезболивающее?.. — как вдруг мою руку намертво зажимает чья-то хватка. К своему потрясению, я вижу Томрис из Дома Стражей; лицо ее неумолимо.
— Отпусти меня! Я Аптекарь! — кричу я. Не будь это чрезвычайной ситуацией, я бы никогда не посмела помыкать Стражем, но сейчас некогда колебаться. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, но все тщетно. Томрис — монолитная стена из мышц.
Мой взгляд резко возвращается к Джонасу. Бескровное серебряное лезвие дрожит в его руке. Выкованный вручную нож длиной три с половиной дюйма — один из наших базовых предметов первой помощи. Должно быть, он выхватил его, чтобы защитить маму. Оружие выпадает из его ладони, когда он опускается на колени, чтобы осмотреть её и найти источник кровотечения, я бы поступила точно так же, но двое Стражей рывком поднимают его на ноги прежде, чем он успевает к ней прикоснуться.
— Дайте ему оказать помощь! — надрываюсь я. Я не могу отвести глаз от ужаса, разворачивающегося передо мной. Грудь мамы, вся она, неподвижна. Что было последним, что я сказала ей сегодня утром? Что-то раздраженное, я уверена, что-то о том, что мне все равно, что она не пойдет со мной к алтарю. Я застонала.
Августус из Дома Водопроводчиков стоит прямо за её телом, лицо его сурово и непроницаемо. Мне казалось, они с мамой были дружны. Почему он ничего не делает? Почему никто не спешит на помощь?
Я снова умоляю Томрис:
— Отпусти меня!
В нескольких футах слева от меня раздается гневный шум. Я поворачиваюсь и вижу Гриффона: его брови сдвинуты, и он точно так же зажат в тиски другими Стражами. Похоже, он пытался прорваться к Джонасу и моей матери, но соратники удержали его.
— Тихо!
Громоподобный голос заставляет всех нас умолкнуть. Ярек Цзы, отец Гриффона и глава Совета, пробивается сквозь толпу к моей матери. На его лице волевой нос Гриффона кажется хищным, клювовидным, а глаза цвета ночи сидят слишком глубоко. И все же Ярек обладает неоспоримо властным присутствием. Словно ястреб среди певчих птиц. Уж он-то наверняка пробудит нас всех от этого кошмара. В конце концов, он — само лицо нашей системы.
Дойдя до моей матери, Ярек опускается на колени, тщательно избегая крови, и прикладывает на удивление нежные пальцы к ее шее. Поднимается он с растерянным видом; три линии, вытатуированные под его левым глазом, резко выделяются на внезапно побледневшем лице.
— Она ушла.
Мои ноги подкашиваются, и я падаю на землю; это движение застает Томрис врасплох. Ее хватка слабеет. Воспользовавшись этим, я ползу вперед и оказываюсь подле матери прежде, чем кто-либо успевает меня остановить.
Это правда. Ее пульс замер.
— Нет, нет, нет, — шепчу я, чувствуя во рту вкус пепла. Это не может быть правдой. Ее красивые голубые глаза застыли полуоткрытыми, тепло уже покидает их. Вся ее грудь в крови, самая густая концентрация — в трех отдельных точках, образующих грубый треугольник, в точности так, словно ее ударили ножом. Но нож Джонаса был чист. Я видела его. Я переложу взгляд на брата, которого крепко держат двое Стражей.
Его глаза округлились до размеров чайных блюдец. Рот открывается и закрывается.
— Джонас, — требую я. — Что случилось?
— Джонас Оллгуд совершил нечто немыслимое! — грохочет Ярек, обрывая ответ Джонаса. Затем он поворачивается к толпе, и его голос напрочь заглушает их вспыхнувший, как лесной пожар, ропот: — Он совершил убийство!
Это слово бьет как физический удар. Убийство. Я знаю его только по урокам истории — как отсылку к ужасному деянию из Прежних Времен. В Долине нет убийств.
— Нет! — кричу я, пока Томрис и еще один Страж начинают оттаскивать меня прочь. — Джонас никогда бы не причинил вреда нашей матери! Он пытался помочь ей! — Но деревенские жители уже гудят, шепотки эхом разносятся по облаченной в красное толпе, точно мрачный ветер.
— Нож Джонаса! — визжу я. — Он был чистым! Он, должно быть, пытался защитить её!
Несколько моих односельчан косятся на лезвие, которое теперь уже плавает в луже крови. Неужели я была единственной, кто заметил безупречно чистый металл до того, как нож упал?
Лицо Джонаса — маска муки.
— Роуз, я не хотел…
— Прекрати свои манипуляции! — приказывает Ярек, снова обрывая его. — Вся деревня только что видела, как ты стоял над своей трижды раненной ножом матерью, держа в руках оружие. Что это может быть, кроме убийства? Самый противоестественный поступок, заслуживающий самого беспрецедентного последствия.
Взгляды устремляются к Вратам Эдема, к корзине, что покоится у стены, словно угроза. Слово «Сбор Урожая» змеей ползет по толпе, тихо и вкрадчиво, передаваясь из уст в уста. Сперва как вопрос, затем перерастая в убежденность. Но этого не может быть. Сбор Урожая — не наказание. Это наша величайшая честь. Мне снова становится дурно. Ярек склоняет голову, словно прислушиваясь к людям, выражение его лица колеблется от скорби к ярости, пока он и сам не уставляется на корзину, прислоненную к Вратам Эдема; желваки на его щеках натягиваются.
Леденящий страх лижет мой позвоночник. Они не посмеют. Клянусь Стеною… что происходит?
Ярек постукивает по подбородку — ужасное, притворное подобие задумчивости, — обращаясь к толпе:
— Вы считаете, что ради безопасности целого Джонас должен выступить в качестве досрочного Сбора Урожая в этом месяце? — Его голос разносится по самым дальним углам площади. — Что ж, это разумное предложение. — Он размышляет еще немного: — Более чем разумное, на самом деле. Честь, которую убийца едва ли заслуживает.
Каждая клетка моего тела кричит. Я озираюсь по сторонам в дикой надежде. Эти люди знают и любят Джонаса. Он один из главных весельчаков деревни, парень с неизменно добрым нравом, и он Аптекарь. Само собой, он побежал бы на помощь раненому. Но, к моему ужасу, вместо того чтобы высказаться, жители Долины начинают поворачиваться спиной. Один за другим они отворачиваются и опускаются на колени — все до единого, кроме членов Дома Жрецов. Только они остаются стоять, приковав взгляды к Яреку.
Мои кости превращаются в воду. Когда все остальные отводят глаза — даже тетя Флоренс и дядя Ричард стоят к нам спиной, их шеи побелели от шока, — Ярек коротко кивает:
— Община высказалась. — Он поворачивается к моему брату: — Твой народ решил оказать тебе милость, вопреки твоим деяниям. — Он машет рукой в сторону своего сына: — Прими командование корзиной Сбора.
Какая бы жажда борьбы ни вспыхнула на миг в Гриффоне, она испарилась. Он движется деревянно, поворачиваясь к Стене, словно марионетка на ниточках. Ярек шагает к сцене, к тому самому месту, где я должна была обмениваться клятвами с Гриффоном в эту самую секунду. Он поднимается на нее. Возвышаясь над всеми нами, он делает знак одному Стражу вести Джонаса к корзине, а другому — притащить меня к нему.
Мой милый брат бредет навстречу своей судьбе, расправив плечи и подняв подбородок, — ягненок, вырядившийся львом. Что-то подступает к моему горлу, скребется, пытаясь вырваться наружу. Я открываю рот, но не издаю ни звука.
— Да защитит нас Стена, — провозглашает Ярек, сияя, глядя на меня сверху вниз. В его глазах есть что-то хищное. — Знаешь, ты так похожа на свою мать, — произносит он, словно мы с ним наедине, а не стоим перед всей деревней, когда моя мама только что убита, а мой брат вот-вот вознесется к Небесам. — Я так благодарен, что тебя отобрали для моего Дома.
Мой близнец. Мой брат. Обладатель вихрастой улыбки и волос, похожих на утиный пух; настолько дружелюбный, что его выбирали принцем Майского Дня в каждом учебном году, начиная с детского сада, и ни один мальчишка не мог заставить себя завидовать ему. Мой лучший друг — единственный друг, если честно, — и самый добрый человек из всех, кого я знаю.
Его отправляют на Сбор Урожая.
Все эти тревоги, все следование правилам. Этого оказалось мало.
— Нет! — хриплю я. Кошмар происходящего скребет мои вены, окрашивая все вокруг в багрово-сырые тона. — Джонас — мой брат, — говорю я Яреку, стоящему на сцене. Мой голос срывается, но звучит отчетливо. — Мы Аптекари.
Ярек знает это, конечно же, знает, но я не могу замолчать, хотя мой мозг плавится от ужаса.
— Нас нельзя выбирать для Сбора Урожая. Моя… — я собираюсь сказать «моя мать» и давись этим словом. — Простите, но все Аптекари освобождены от Сбора. Какой бы честью это ни было, необходимость лечения новой потенциальной вспышки требует нашего исключения из списков. Вы ведь можете найти другой способ наказать Джонаса, верно? — Я знаю, что мой близнец не убивал нашу мать, но я скажу что угодно, лишь бы удержать его ноги на земле, даже если это означает призвать те самые позорные столбы для порки, от которых я совсем недавно жаждала его уберечь. Как только все успокоятся, мы выясним, что произошло на самом деле.
Ярек наклоняет голову и вытягивает губы, являя собой саму картину сострадания:
— Тебе следовало бы благодарить свою общину за то, что она проявила к Джонасу такое милосердие. Убийство, безусловно, отменяет освобождение твоего Дома от Сбора, — говорит он. — И в любом случае, Совет недавно обновил эту директиву. Наша нехватка продовольствия требует этого.
Ледяная волна бессилия угрожает поглотить меня. Но ведь таковы были правила. Их нельзя менять в одночасье.
И тут происходит нечто неожиданное.
Я чувствую, как внутри меня что-то с щелчком обрывается, и в груди расцветает вспышка обжигающей ярости.
Я хочу причинить Яреку боль. Послушная, тихая Роуз хочет перегрызть ему горло.
Нет. Это не я. За исключением тайной доставки лекарств старикам, я всегда делаю то, что мне велят. Я пытаюсь подавить эту ярость, но она не поддается.
Ярек продолжает, ни о чем не подозревая:
— Гриффон, проводи Джонаса к его высшей жертве, будь добр.
Изысканное лицо Гриффона — натянутая маска. На его руках напрягаются мускулы, и во мне вспыхивает безумная надежда, что он откажется, что он объявит это жестоким розыгрышем, отголоском наших детских дней, когда мы с ним были неразлучны. Но вместо этого он скользит вперед с грацией горного льва. Он забирает Джонаса у конвоиров и начинает вести его к Стене.
Они уже почти доходят до корзины, когда Джонас вырывается из хватки Гриффона. Ярек яростно вскрикивает, пока мой брат мчится ко мне, проскальзывая между остальными Стражами.
— Роуз, — шепчет он, добравшись до меня. Белки его глаз видны со всех сторон вокруг зрачков. От него пахнет железом и страхом, когда он обнимает меня, говоря прямо мне в ухо: — Я не убивал ее. Ты найдешь правду в коттедже Хранителя Записей. Ступай в хранилище. Но защити себя, Роуз. Пусть никто не увидит тебя там.
Я рыдаю и цепляюсь за него. Защитить себя? Все, чего я когда-либо хотела, — это уберечь его. Слишком быстро Гриффон отрывает его от меня, и ненависть, которую я испытывала к Яреку, обретает новое пристанище. Я никогда не прощу Гриффону то, что он вел моего брата на смерть.
— Помни, мы не те, кем кажемся! — кричит Джонас.
Воздух кажется жидким, все вокруг движется слишком быстро и слишком медленно одновременно. Я бросаюсь вперед, но крепкие руки обхватывают мою талию. Если бы только я была лучше. Послушнее. Если бы я никогда не носила лекарства старикам…
Я ищу помощи у деревенских жителей.
— Это против закона! — воплю я.
Саймон, который, по словам Джонаса, впустил его сегодня утром в хранилище, бел как овечья сыворотка. Он растворяется в толпе. Его отец, Дэвид, уставился на гипс на своей недавно сломанной ноге, слеза катится по его щеке.
Ни один человек не решается встретиться со мной взглядом.
В отчаянии я устремляюсь к Вратам Эдема, но новые руки вцепляются в меня. Они принадлежат Леонидасу Кхану, Стражу и ближайшему другу Гриффона. С тем же успехом я могла бы попытаться вырваться из могилы. И все же я извиваюсь и рычу, кусая его за руки.
Они не разжимаются.
— Дикий Кролик! — воплю я. Пожалуйста, если еще осталась хоть какая-то молитва, которую можно сотворить…
Гриффон и Джонас подходят к корзине для Сбора Урожая. Впервые на моей памяти Стражи стоят по обе стороны от сварной металлической клетки с обнаженными мечами наготове.
— Я люблю тебя! — рыдаю я. Я пытаюсь послать эти слова как защиту, как мольбу, как обещание.
Мой близнец шагает в корзину. Он покачивается, ловит равновесие. Затем он адресует мне жуткое подобие улыбки — столь широкой и печальной, что она разрезает меня надвое.
«Я тоже тебя люблю», — беззвучно шевелит он губами.
Он все еще ловит мой взгляд, когда Гриффон что-то шепчет ему на ухо. Глаза Джонаса округляются, и в следующий миг корзина захлопывается. Кто-то подносит Яреку планшет, управляющий ею. Он тычет пальцем в экран, и корзина начинает парить, поднимаясь по Стене, унося моего вихрастого брата к небу.
Туда, откуда еще никто и никогда не возвращался.