Хрупкий покой длится ровно тридцать секунд, а затем Ярек с грохотом влетает через входную дверь.
Его рубаха разорвана и выглядит обгоревшей чуть выше локтя. От вида содранной, обнаженной плоти, который я успеваю уловить сквозь прореху, мой пульс резко подскакивает. Он замирает, диким взглядом обводит кухню и тяжело рушится на стул:
— Обработай мне руку.
— Мне запрещено заниматься моим прежним ремеслом, — произношу я, позволяя себе несвойственный мне дерзкий вызов в голосе.
— Обработай мне руку! — ревет он.
Я бы с большим удовольствием оставила его страдать. Паршиво, что я целительница, и бросить пациента в таком состоянии означало бы предать мои самые сокровенные убеждения. Мои ноги уже сами несут меня к плите. Я ставлю закипать еще одну кастрюлю воды, достаю из шкафа ножницы, бинты и мазь, после чего разворачиваюсь, чтобы срезать остатки его рукава:
— Что произошло?
Он резко хватает меня за запястья, сжимая их до хруста. Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд. Его зрачки расширены, очевидно, он испытывает адскую боль.
— Без вопросов, — хрипит он.
Я с силой вырываю руки:
— Я не смогу вылечить тебя, если не буду понимать, с чем имею дело. Это ожог? Порез?
Он лишь утробно рычит.
Я прикусываю язык и заканчиваю срезать ткань, обнажая рану, подобной которой я в жизни не видела. Кожа на предплечье покрылась волдырями, образующими идеальный круг размером с мой кулак. А в самом центре зияет небольшое сквозное отверстие. Я осматриваю руку с обратной стороны. Дыхание перехватывает. Травма проходит насквозь, будто кто-то вогнал в него тонкий металлический штырь.
Оружие дозволено носить только Стражам. У них есть мечи, луки и стрелы.
Но ни то, ни другое не могло оставить такой след.
В моей голове со свистом вращаются шестеренки. Одно и то же странное оружие, оставляющее дыры в телах. Три жертвы: моя мама, сын Гончаров и теперь Ярек. Я все еще не могу объяснить жуткую, иссушающую природу смерти Питера, но закономерность налицо — она прописана на растерзанной плоти.
А это значит, что Ярек знает, кто убийца! Неужели он получил это ранение, пытаясь его остановить?
— Внутри раны что-то есть? — спрашиваю я, молясь, чтобы голос не выдал моей догадки.
Пока я осматривала его, Ярек сидел неподвижно, но при этом вопросе его челюсти судорожно сжимаются:
— Твоя мать к этому моменту уже закончила бы обработку.
Эти слова бьют под дых. Люди, испытывающие агонию, часто огрызаются на тех, кто их лечит. Я к этому привыкла, но боль, которую сейчас причинил Ярек, была намеренно, он хотел, чтобы мне стало стыдно за мое любопытство. В эту секунду я отчетливо осознаю, каково это — иметь такого человека в качестве отца. В груди разливается холодная жалость к Гриффону.
Поскольку рана Ярека не кровоточит слишком сильно, у меня есть время сбегать в свой старый дом и принести анальгетики — мощные травы, которые замораживают плоть и мышцы.
Но я этого делать не стану.
Вместо этого я неторопливым шагом возвращаюсь к плите и опускаю ложку в закипевшую воду. Затем снимаю кастрюлю с огня и приоткрываю дверцу духовки, чтобы овсяные галеты оставались теплыми, но не подгорели. Пока ложка стерилизуется, я медленно и тщательно мою руки. Сохраняя этот неспешный, издевательский темп, я щипцами достаю раскаленный инструмент и кладу его на полотенце рядом с Яреком.
Я могла бы предупредить его, что сейчас будет больно.
Вместо этого я резко шагаю вперед и всаживаю указательный палец так глубоко в дыру, как только могу, чтобы убедиться, что внутри нет инородных предметов. Из его груди вырывается непроизвольный хрип, который он тут же подавляет, стиснув зубы. Я едва сдерживаю улыбку. Как и ожидалось, я не нащупываю ничего, кроме сочащегося месива разорванных мышц. Я вытаскиваю палец и перехватываю щипцами ложку. Металл все еще невыносимо горячий.
Глядя ему прямо в глаза, я ввожу раскаленный докрасна черенок ложки прямо в рану Ярека, даже не поморщившись от резкого запаха жженного мяса. Если рана не была полностью прижжена до этого, то теперь-то уж точно.
Это тебе за палец Венди.
Глаза Ярека вспыхивают яростью, рот перекашивает судорогой, но на этот раз он не издает ни звука, хотя его лоб мгновенно покрывается крупными каплями пота.
Стукнув по кончику черенка, который показался с обратной стороны его руки, я деловито произношу:
— Чище я сделать не смогу. — Я резко выдергиваю ложку. — Но зашивать я тебя не буду. Рана такой глубины должна заживать изнутри. Я забью её окопниковой мазью и наложу повязку. Тебе придется менять её и обновлять мазь каждые два дня. Если занесешь грязь, можешь распрощаться с рукой.
Ярек коротко кивает.
Я дезинфицирую и бинтую его руку. Когда заканчиваю, он, покачиваясь, поднимается на ноги, опираясь на стол, чтобы не упасть. Головокружение — абсолютно естественная реакция организма в его состоянии, но я чувствую, что он готов умереть, лишь бы я этого не заметила.
— Что, слабость накатила? — спрашиваю я, получая искреннее удовольствие от момента. — Лучше посиди минутку.
Он хмурится:
— У меня нет минуты. Мизия и Гриффон скоро будут здесь. — Он кивает на кастрюлю с чаудером. — Накроешь на стол, когда они вернутся.
«Конечно», — вот что я должна была сказать. «Как пожелаете».
Это было бы вежливо. Идеальный пример тех гармоничных, угодливых фраз, которые нас призывают выбирать всегда и везде. Я уже собираюсь процедить это с максимальным сарказмом, как вдруг меня пронзает осознание. Оно обрушивается на меня с такой внезапной, сокрушительной силой, что я шумно выдыхаю.
— Ты был за Стеной.
Вся мозаика разом складывается в единую картину: эта странная рана, нанесенная оружием, которого нет и в помине в Долине Ноя. Намек Гриффона о том, что такое устройство можно смастерить во Внешнем Мире. Зеленая сладость, которую Ярек дал мне попробовать. Роскошное зеркало в их гостиной. Я была так занята своей мелкой местью, что упустила из виду очевидное: Стражи каким-то образом исследуют мир за пределами Стены.
— Это ересь, — отрезает Ярек, и его тон становится угрожающе острым. — Наши Основатели позаботились о том, чтобы единственным выходом из Долины были Врата Эдема.
Несмотря на ранение, он вполне способен переломать мне кости, если я сейчас же не возьму свои слова назад. Но мне плевать на опасность, которую он представляет. Сейчас имеет значение только одно.
Если наши Стражи могут выжить Там, то Джонас, возможно, тоже все еще жив.
Марина говорила, что кто-то из Собранных выживает за Стеной. Я была уверена, что она просто издевается надо мной, но потом Гриффон признал, что это возможно, прежде чем разбить мне сердце словами о том, что у Джонаса не было ни единого шанса. Но если Стражи спокойно уходят во Внешний Мир и возвращаются обратно, значит, шанс есть!
Я бросаюсь к двери, но Ярек, даже будучи раненым, оказывается слишком быстрым и сильным.
Я не успеваю сделать и шагу, как его здоровая рука железным обручем обвивает мою талию. Вторая ладонь — та самая, на раненой руке, которую я только что прижгла, — мертвой хваткой вцепляется в мою шею, безошибочно пережимая нерв. Правую сторону моего тела мгновенно парализует. Левая половина дергается, я пытаюсь царапаться, но не могу нанести ни одного толкового удара.
— Тихо, тихо, маленькая свинка, — воркует Ярек мне в волосы.
На волне бешеной ярости мне удается извернуться, завести левую руку ему за спину и со всей силы крутануть кожу прямо над свежей повязкой.
Ярек рычит от боли и роняет меня на пол.
В этот самый момент в дом входит Гриффон, держа под мышкой какой-то сверток, обернутый плотной тканью. Его лицо буквально превращается в камень, когда он оценивает картину: я, валяющаяся на полу и судорожно хватающая ртом воздух от избытка адреналина, с растрепавшимися волосами, и его отец, тяжело возвышающийся надо мной со сжатыми кулаками.
Ярек буравит Гриффона взглядом:
— Не смотри на меня так, щенок, — рычит он. — Если она не нужна тебе, то мне и подавно.
Мне требуется пара секунд, чтобы понять, как всё это выглядит со стороны для вошедшего. Мои щеки мгновенно вспыхивают огнем. При этом я с мстительным удовольствием замечаю, как сквозь свежий бинт на руке Ярека начинает проступать кровь.
— Не… смей… так говорить о ней, — цедит Гриффон, и в его голосе слышится глухое рычание.
Ярек удивленно вскидывает брови:
— О, теперь ты заговорил о заботе? Ты, который сегодня утром в часовне опозорил её перед всей деревней?
Как же сильно меня злит, что Ярек бьет в самую точку. Взгляд Гриффона перекидывается на меня. Внутри него бушует ярость, но на этот раз — впервые в жизни — она направлена не на меня.
— Извинись, — приказывает он отцу.
У меня отвисает челюсть.
Ярек разражается смехом. Этот звук напоминает треск речного льда под ногами:
— Сначала ты стреляешь в меня, а теперь будешь учить, как себя вести?
Я едва сдерживаю судорожный вздох. Кажется, Ярек только что сболтнул нечто невероятно важное, пусть я и не до конца понимаю истинный смысл его слов. Мой взгляд намертво приковывается к свертку в руках Гриффона. По тому, как он его держит, я понимаю, что вещь довольно увесистая. Неужели это и есть то самое оружие, которое пробило дыру в руке Ярека? И, возможно, убило сына Гончаров и мою маму? Но это же бред. Гриффон может быть мне кем угодно, но он точно не убийца.
— Подключи его к зарядной станции, — бросает Ярек, кивая на предмет. — Мне нужно поговорить с Инженером о его емкости. — Затем его тон резко меняется. Он поворачивается ко мне, все еще стоящей на коленях, щелкает каблуками и отвешивает быстрый, подчеркнуто галантный поклон. — Тысяча извинений, если я задел твои нежные чувства, — произносит он приторно-сладким голосом. Точно так же он говорил перед тем, как отрубить палец Венди. — Увы, не всем нам дано быть такими любящими джентльменами, как твой будущий муж.
Я растерянно перевожу взгляд с Ярека на Гриффона, пытаясь разгадать, в какую игру они играют. Но Ярек стремительно выходит из коттеджа прежде, чем я успеваю прийти в себя.