ЗЕФИРА
Арион целует меня так, словно хочет наказать. Целует так, будто бушующая внутри него магия отчаянно рвётся на волю из своей железной клетки. И, богиня, это так хорошо. Он так хорош. А этот серебряный шнур — наша связь — делает всё ещё в сотни раз лучше. Я крепче обвиваю руками его шею, зарываясь пальцами в тёмные волосы и притягивая своё тело ещё ближе к нему. Ближе. Пока не чувствую его твёрдый член, упирающийся мне в живот.
Его язык проникает между моих губ, лаская мой собственный, пока он сглатывает мои прерывистые вздохи.
Вот оно. Это то, о чем я грезила, о чем думала, чем была одержима. Его большой палец скользит по моему горлу, заставляя пульс биться ещё чаще, пока корабль покачивается на яростных штормовых ветрах. Это так хорошо. Он прикусывает мою нижнюю губу — слегка, но достаточно, чтобы обожгло болью, — и в моём лоне разливается горячее желание. Оно разливается и внутри него тоже, я чувствую это. Я чувствую вкус того, как сильно он хочет меня, на своем языке. Каждая секунда наслаждения удваивается. Это за пределами моего понимания, когда серебристо-золотой взгляд Ариона приковывает меня к месту. Его зрачки сейчас огромные. Угольно-чёрные и голодные, пока шнур между нами светится радужным сиянием, опутывая наши руки, шеи и грудь тысячами сложных, тоскующих узлов. Моё сердце колотится. Голова идет кругом, но не от потери крови, не от полёта и не от чего-либо ещё — только от его прикосновений, от нашего общего желания. Мне плевать на остальных, кого мы бросили на палубе, плевать на этот корабль и на то, что мы летим навстречу своей скорой погибели. Плевать даже на богов и судьбы.
Трахни меня, Арион, и заставь забыть собственное имя.
Ведь именно этого я и хочу, верно? Забыться.
Арион сейчас слишком слаб, чтобы использовать собственную магию. Мы плывём прямиком к моему жуткому прошлому. Мы окружены врагами, да и мы с Арионом… мы вообще-то должны быть врагами. Я должна ненавидеть чернокнижника. Должна желать утопить его в ту же секунду, как разорвется наша связь. Возможно, я так и сделаю. Возможно, он тоже попытается меня убить. Возможно, уничтожение шнура вернёт нас к исходной точке. Русалка и чернокнижник. Противоборствующие силы в многовековой войне.
— О чём ты думаешь? — требует он ответа. Его голос звучит хрипло, когда рука перемещается с моего горла на затылок, заставляя меня поднять лицо. Давая ему полный доступ к моим губам. Он не может оторвать от них взгляда. Не может перестать смотреть на меня. — Ты что, жалеешь…
Я качаю головой:
— Я уже говорила тебе. Я не жалею.
— Это ложь, — просто отрезает он. Как будто правда не давит на меня всей своей тяжестью, угрожая переломать каждую кость в моём теле. Как будто его понимание не ставит под угрозу всё, что сейчас есть между нами.
Если ты зло, так уничтожь меня, блядь, Зефира.
Он видит меня. Он всегда меня видел. И никогда не ждал, что я буду кем-то другой. Я вдыхаю, когда он выдыхает, втягивая сам воздух, которым он дышит. Богиня, я изнываю по нему. Эта связь между нами — шнур, долг — содрогается от неконтролируемого вожделения, пока мне не начинает казаться, что я вот-вот взорвусь от него. Что вся эта каюта разлетится в щепки.
— Завтра утром мы ложимся на курс к впадине и замку, — произношу я тихо и медленно. — Там будет полно забот и страхов. Целая дюжина способов подохнуть. Но сегодня ночью — прямо сейчас — я хочу этого. И хочу этого с тобой, Арион. Ты видишь меня, а я вижу тебя. — Приподнявшись на цыпочки, я сильнее запускаю пальцы в его волосы и резко тяну. Мой язык скользит по его нижней губе, очерчивая её. Его зрачки поглощают радужку ещё сильнее, и из его груди вырывается утробный рык. — Я хочу тебя. Всего тебя.
Его крылья широко распахиваются на фоне разноцветных шёлковых гамаков и разбросанных гобеленов, когда он без лишних слов опускается на колени. Мы слишком долго ходили вокруг да около. Или, наоборот, слишком недолго. Я не могу… не могу остановиться. Желать, жаждать. Он сжимает в кулаках мои юбки, безжалостно задирая их выше бёдер и с треском разрывая мягкий хлопок. Ещё один рык срывается с его губ, когда он видит, что я совершенно голая. Обнаженная. Он переводит взгляд обратно на моё лицо, его зубы белеют в тусклом оранжевом отсвете заката.
— Снимай блузку, — приказывает он, и в этот миг в нем просыпается истинный чернокнижник. Вся его ярость и сдерживаемое разочарование. — Живее, Зефира.
Серебряный шнур натягивается между нами. До чёртиков, до предела туго.
— Нетерпеливый, чернокнижник? — поддразниваю я, вынуждая свои ноги раздвинуться ещё шире. Обнажаясь перед ним до конца.
Он резко кладёт ладонь мне на верхнюю часть бедра, и жар прошивает мою кожу, кости, поджигая все нервные окончания. Я содрогаюсь от его прикосновения. Его большой палец дёргается, и я подаюсь навстречу в порыве неистовой нужды.
— Нетерпеливая, русалка? — мрачно бросает он. Жестокая ухмылка кривит его красивые губы, и мои коленки дрожат. Ходуном ходят. Его рот так близко. Так, так, так близко. Я пытаюсь податься вперёд, но он толкает меня назад, к деревянному опорному столбу. Воздух со свистом вылетает из моих лёгких, когда я врезаюсь в него спиной, и эта боль — внезапная резкая вспышка — причиняет такое сладостное страдание. Стон срывается с моих губ помимо воли, гулко отдаваясь в напряжённой тишине.
— Если хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе, покажи мне свои гребаные сиськи. — Его пальцы впиваются в мою кожу, очерчивая бёдра сверху вниз и обратно.
Я смотрю на него, приоткрыв рот; похоть искрится вокруг меня, пронзает насквозь от его слов. От этого грубого, хриплого тона, которым он требует своего. От вида его самого — горы мышц, красоты и мощи, — стоящего передо мной на коленях. Жаждущего меня.
Если до этого я не была мокрой, то сейчас из меня буквально течёт.
И всё же я не могу не поиграть с ним. Издеваться над Арионом — моё любимое занятие.
— Заслужи это, чернокнижник. — Я наклоняюсь, расстёгивая первую пуговицу жилета. Блузка под ним и так сидит свободно и распахнута, и эта первая пуговица открывает ему лишь крошечный кусочек моей золотистой кожи. Я провожу пальцами по мягким изгибам своей груди. — Этого ты хочешь?
Ещё один блеск зубов. Ещё один рык. Я чувствую, как его магия сгущается вокруг нас, пульсируя, раздуваясь и заполняя собой всю каюту. Я щелкаю его по носу:
— Никакой магии, чернокнижник. Не сейчас.
Он перехватывает моё запястье, намертво прижимая меня к столбу, пока его вторая рука продолжает греховное восхождение по моему бедру, стремясь прямиком к лону. Однако он останавливается за секунду до того, как коснуться его. Грёбаный мудак. Его ухмылка становится шире, на щеке вспыхивает ямочка, пока он дразнит самую складку вверху моего бедра.
— Насколько сильно ты этого хочешь, русалка?
Я ёрзаю. Пытаюсь ёрзать, но его хватка непреклонна. Пусть он сильнее, но я слишком упряма, чтобы позволить ему победить в этой маленькой игре. Я до безумия хочу, чтобы его пальцы оказались на мне. Внутри меня. Я яростно смотрю на него сверху вниз.
— Хочешь сказать, я единственная, кто этого хочет? — Я облизываю губы, и его глаза становятся совершенно чёрными. Ни единого проблеска серебра или золота. — Хочешь сказать, ты не мечтаешь попробовать меня на вкус, Арион? Не хочешь почувствовать, как сильно я по тебе теку?
Он рычит, и его хватка становится жёстче:
— Сирена.
— А вот и нет. — Я ухмыляюсь, расстёгивая ещё одну пуговицу. — Давай же, чернокнижник. Попробуй меня.
Ещё пуговица. Ещё одна. Но, прежде чем я успеваю сбросить жилет, Арион сам срывает его с меня. Следом он рвёт блузку. Раздирает её практически пополам. Я ахаю от внезапной прохлады, от ощущения его тепла, которое близко, но всё ещё недостаточно близко, пока стою здесь, обнажённая, прямо над ним.
Мои розовые волосы рассыпаются по груди, и он смахивает запутавшиеся волны в сторону. Он смотрит на меня, смотрит и смотрит — так долго, что я начинаю дрожать.
— Сука, Зефира. Просто… сука. Ты так красива, это не должно быть правдой. Не должно быть возможным выглядеть настолько хорошо. — В его голосе звучит благоговение, словно он молится на меня. Но прямо сейчас мне нужно совсем не такое поклонение.
— Твоя очередь, — выдыхаю я. — Пожалуйста…
Как и прежде, мне не приходится долго умолять. Арион накрывает ладонью мою киску, его ладонь трётся о меня с упоительным трением. Он ругается:
— Ты, чёрт, вся промокла.
Я запрокидываю голову, подаваясь бедрами вперёд, выгибаясь навстречу его руке. Мне даже не нужны его губы или пальцы. Одно его прикосновение наполняет меня, как и всегда, таким диким восторгом, что перед глазами взрываются звезды.
— Чёрт, — шиплю я. — Это так, так…
Я запрокидываю голову, подаваясь бедрами вперёд, выгибаясь навстречу его руке. Мне даже не нужны его губы или пальцы. Одно его прикосновение наполняет меня, как и всегда, таким диким восторгом, что перед глазами взрываются звезды.
— Чёрт, — шиплю я. — Это так, так…
Он добавляет второй палец, восхитительно растягивая меня. А затем сгибает их. Толкается ими внутри меня. Снова и снова, пока я не начинаю вовсю двигаться на его руке; моя грудь вздымается, а с губ срываются дикие стоны. Он смотрит на меня — на мои губы, грудь и тело — с ненасытным, прикованным вниманием.
— Боги, — бормочет он. — Так чертовски красива.
Я не слышу его. Не могу думать ни о чем, кроме его руки, его пальцев и того, как они высекают искры на моей коже, словно огниво. Он — трут. Мой трут. А я — его пламя. Я не могу… не могу перестать двигаться. Никогда ещё всё не ощущалось так. Никогда, никогда, никогда.
— Давай, — говорит он. — Вот так, Зефира. Двигайся на моей руке, как хорошая девочка. Позволь мне сделать тебе приятно.
Мой взгляд резко переводится на его лицо, и я свирепо смотрю на него. Он ухмыляется, видя мою строптивость; его вторая рука скользит по моему животу выше, к груди, где он зажимает и скручивает мой сосок между пальцами, заставляя меня застонать вновь.
— Тебе это не нравится, да? Ты совсем не хорошая девочка.
Я качаю головой, пока мои бёдра продолжают совершать круговые движения. Потому что я не хорошая девочка, и я не была создана для того, чтобы делать «приятно».
Я была создана для боли.
Наклонившись вперёд, я вцепляюсь в тёмно-каштановые волосы Ариона и сильно тяну. Болезненно. Он снова рычит, и теперь его пальцы погружаются глубже. Быстрее. Злее. О боги. Мои колени подкашиваются, но он упирается ладонью мне в грудь. Намертво прижимая меня. Пальцами трахая меня ещё сильнее. Это так хорошо, что я не могу дышать. Рёв наслаждения проносится сквозь меня, когда мышцы сжимаются, волны подкатывают всё выше, выше.
— Моя невыносимая русалка, — шепчет Арион. — Моя порочная, порочная девчонка.
Я полностью растворяюсь в этом чувстве. В его прикосновениях, звуке его голоса, клейме его слов. Он хрипло смеется, и я качаюсь на волнах этого экстаза — качаюсь на его пальцах, — пока дыхание наконец не выравнивается. Я провожу ладонью по его голове. На этот раз нежнее. Он поднимает на меня глаза, в которых горит жадность и похоть. Он великолепен. Он сокрушителен. Он…
Мой, — проносится у меня в голове внезапная мысль.
Он слегка запрокидывает голову, чтобы прикусить мои пальцы, и у меня вырывается тихий смешок, пока ноги всё ещё подрагивают от отголосков лучшего оргазма в моей жизни. Он медленно извлекает пальцы из меня. Я стараюсь не обращать внимания на ту влагу, что оставила на полу, но его взгляд цепляется за неё, и он рычит:
— Чёрт, это так сексуально. Ты невероятна.
Он ещё раз дразнит мой сосок, прежде чем окончательно убрать руку. Оставляя меня замерзать и дрожать у столба. Хотя его взгляд по-прежнему не отрывается от меня.
Я тяжело сглатываю, гадая, что нам делать теперь. Как нам вернуться к тому, кем… кем мы вообще были друг другу? Это был лучший секс в моей жизни, а ведь это была всего лишь прелюдия в темнеющей каюте. Как нам снова стать врагами, или незнакомцами, или даже друзьями, когда его пальцы буквально блестят от моих соков?
Прочистив горло, я заставляю себя выдавить:
— Спасибо. За… это. Было…
Он выгибает бровь:
— Хотя я ценю твою благодарность, мы ещё далеко не закончили, Зефира.
Мой желудок совершает кульбит. Падает ещё ниже, когда Арион отклоняется назад и одним движением сдёргивает с себя рубашку, обнажая эти огромные мышцы. Плотные, загорелые и умопомрачительные. Серебряный шнур обвивает его торс, вспыхивая всё ярче и ярче, пока его руки опускаются к ремню. Я облизываю губы, и, хотя только что кончила — мне мгновенно хочется ещё. Я уже подумываю о том, чтобы самой упасть на колени, повалить его и взять его член в рот. Его взгляд впивается в мой, словно он способен читать каждую мою мысль, и он медленно расстёгивает пряжку. Звук металла о кожу заставляет моё лоно пульсировать от тоски. Я смотрю на его руки, его член, его лицо так, словно могу силой мысли притянуть их к себе. Внутрь себя.
— Ты жадная, — произносит он.
Я пожимаю плечами, хотя это движение выходит неловким и прерывистым, и позволяю остаткам юбки упасть на пол. Он диким взглядом смотрит на разорванный хлопок.
— А ты будто нет?
Он снова переводит взгляд на меня и поднимается на ноги. Выдёргивает ремень из петель. Расстёгивает брюки. Богиня, помоги мне. Я могу кончить прямо от этого зрелища. Просто глядя на него. Что, чёрт возьми, со мной происходит? Он говорил, что я уничтожила его, но ведь он сам сломал меня. Разрушил до основания.
Я уже никогда не буду прежней после этой ночи.
— Конечно, я жадный. Я, чёрт возьми, истосковался по тебе, — говорит он. — Ты думала, я ждал так долго только ради того, чтобы просто потрогать тебя? Думала, это всё, что я запланировал? Да ни хера подобного. — Он полностью раздевается, оставаясь абсолютно голым впервые в жизни. И, чёрт… это зрелище стоит увидеть. Он — настоящая стена из мышц и силы, а его член длиной добрых одиннадцать дюймов. Если не больше. Он определённо не преувеличивал, что при любых других обстоятельствах привело бы меня в бешенство.
Он мог бы быть статуей, изваянной самими богами, чтобы явить миру образец божественного совершенства. Нет — изваянной по образу самого Мортема. И хотя ещё несколько дней назад эта мысль вызвала бы у меня тошноту, теперь я знаю его. Он не Мортем. Он просто Арион.
И он здесь. Со мной.
Его голос становится ещё темнее. Тон превращается в жесткий, требующий приказ:
— Сейчас ты ляжешь, Зефира, и я раздвину эти прекрасные ноги. Я вылижу каждый дюйм твоей прелестной кожи. Я сделаю так, что ты кончишь прямо мне в рот, а потом я переверну тебя и оттрахаю. Ты ведь именно об этом просила? Именно об этом умоляла? Я буду трахать тебя, пока ты не кончишь. Пока тебе не покажется, что ты никогда не сможешь остановиться. Я сделаю так, что ты пожалеешь, что у тебя вообще появились ноги, русалка. — Он обхватывает свой член ладонью, проводя по толстому основанию, пока его взгляд прожигает меня насквозь. На кончике проступает капля смазки.
Чёрт, чёрт, чёрт.
Это слишком.
Этого ни капли не достаточно.
Он наступает на меня, как хищник, истинный чернокнижник, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой маленькой и слабой. Однако это ощущение не вызывает у меня протеста. В нём есть какая-то странная, извращённая сладость. Я доверяю Ариону своё тело. Доверяю ему брать меня. Доверяю ему вести эту игру. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, пока моя вторая рука опускается ниже, ниже, и он накрывает мои губы всепоглощающим поцелуем. Он перехватывает мою ладонь и направляет её, заставляя ласкать свой член.
— Вот так, — говорит он, уча меня тому, как хочет, чтобы его трогали. — Плавно и медленно. Я не собираюсь спешить с тобой.
Я наслаждаюсь этим шелковистым ощущением его плоти. Он такой широкий, что у меня едва хватает пальцев, чтобы обхватить его полностью.
— Боюсь говорить это, чтобы ещё больше не раздуть твоё эго, но ты… огромный, Арион.
Он ухмыляется, хотя этот свет так и не достигает его расплавленного взгляда.
— Часть обращения в чернокнижника, — обыденно произносит он. Без боли или сожаления в голосе. — Хирургические чары. Они лишают нас возможности иметь детей и делают наши члены массивными.
При этих словах у меня внутри всё переворачивается. Мои пальцы каменеют, и я пытаюсь отступить назад, но он перехватывает моё запястье и удерживает на месте.
— Всё хорошо, Зефира. Я хочу сделать тебе приятно.
— И ты… чувствуешь это? — спрашиваю я, убирая прядь волос с его лба.
Он смеётся:
— Да, я чувствую. Чувствую тебя прямо сейчас. Хочешь, я напишу тебе сонет о том, как, чёрт возьми, хороша твоя рука? Потому что я могу. В этом мире нет ничего подобного твоим прикосновениям, Зефира. Я вижу это во снах. Каждую грёбаную ночь. Каждый раз, когда закрываю свои грёбаные глаза. Вот, смотри… — Он указывает на шнур между нами, который сейчас сияет так ярко, что вся каюта окрашивается в калейдоскоп неоновых радуг. Он делает шаг навстречу моему прикосновению, и я сжимаю его крепче. Его мышцы вздрагивают от удовольствия. — Я хочу тебя сильнее, чем хотел что-либо за всю свою жизнь. Ты нужна мне. А теперь, блядь, ложись.
Я ласкаю его быстрее, упиваясь его прерывистым, участившимся дыханием:
— Но я хочу сделать приятно тебе.
Он качает головой:
— Ты что, не слушаешь? До меня мы ещё дойдём. Сначала я устрою себе пир. — Он приподнимает мой подбородок, целуя меня до тех пор, пока наши губы не начинают гореть от подступающих синяков. Я впитываю каждый его вкус, прикосновение его языка, ожог шнура между нами. То, как он сжимает мою грудь, исследует моё тело, запускает пальцы в мои волосы, словно не может насытиться ни единой моей частью. Это одурманивает. Я полностью теряю себя.
На резком выдохе я шепчу:
— Не надо…
Он тут же замирает. Останавливается.
— Что?
— Не нужно нежности, — выговариваю я на одном дыхании. — Мне нравится… нравится, когда больно. Боль заводит меня ещё сильнее. Если тебе это нормально…
— Мне нормально. — Он ухмыляется. Самый могущественный чернокнижник в мире. Его изнывающий член жестко упирается мне в живот. — До тех пор, пока ты понимаешь, что ты мне нравишься.
Мой желудок сжимается. Всё моё тело сжимается.
Его ухмылка становится шире, а в глазах вспыхивают искры лукавства и секса. Грязного, мокрого секса.
— Потому что я собираюсь оттрахать тебя так, словно ненавижу тебя, Зефира.
На это я лишь улыбаюсь:
— Хотела бы я посмотреть, как ты попробуешь, чернокнижник.
Он с лёгкостью подхватывает меня на руки и опускает в синий шёлковый гамак, убирая волосы из-под моей спины и подтягивая меня к самому краю. Мир под нами тревожно качается, но теперь это ощущение полета больше не вызывает у меня дурноты. Оно заставляет меня чувствовать себя живой. Он раздвигает мои ноги в стороны, его ладони впиваются в мои бёдра карающей хваткой, от которой перед глазами снова сыплются искры. Его ногти царапают мою кожу, когда он опускается между моих ног и проводит языком по моей киске. Снова. И снова. Дразнящие движения, заставляющие меня ёрзать, скулить и умолять — что я и делаю. Конечно, делаю.
— Ещё, — молю я.
Его хриплый смех разносится по каюте. Он мягко накрывает ладонью мою грудь, прежде чем ущипнуть её. Сильно. Моя спина выгибается над гамаком, когда он одновременно прикусывает мой клитор. Затем он втягивает его ртом и снова начинает трахать меня пальцами. Грубее. Грязнее. Он очерчивает языком мой клитор, его пальцы сгибаются внутри меня, и он тянется выше, перехватывая моё горло. Не настолько сильно, чтобы душить, но достаточно, чтобы причинить боль.
— Святые боги, — выдыхаю я, не в силах осмыслить происходящее. Не в силах поверить в то, насколько это, чёрт возьми, хорошо.
Я кричу, и в следующую секунду он падает на меня сверху, заглушая этот звук своим ртом. Гамак раскачивается под его внезапным весом, мир начинает кружиться, но он целует меня. Успокаивает движениями своих пальцев. Удерживает меня, пока очередной оргазм с грохотом крушит всё внутри меня. Вокруг меня.
— Это два, — шепчет он мне в губы. — Попробуем дотянуть до пяти, русалка? — Он проталкивает внутрь меня один, два, три пальца, и я жалобно хнычу. — Или, может, до семи? Насколько ты голодна, Зефира? Сколько ты сможешь выдержать? — Он произносит это как вызов, но если это соревнование, я давно потеряла счёт правилам. Боги, я знаю только то, какой здесь приз — это он. Это Арион.
— Пожалуйста, — шиплю я, и этого хватает, чтобы он стащил меня с гамака. Он ложится на пол и опускает меня лицом на себя. Его язык проникает внутрь меня, и я ругаюсь. Кричу. После нескольких минут этой сладчайшей пытки я снова взрываюсь на куски.
— Три, — считает он, прежде чем перевернуть меня на спину — как и обещал — и резко войти в меня. Он не проявляет нежности. Не тянет время. Потому что знает — я хочу именно этого. Потому что он знает меня.
Я вижу тебя, Зефира. Худшие твои стороны и лучшие.
Если мне казалось, что его руки и рот — это верх блаженства, то его член… это нечто большее. Намного большее. Он заполняет меня до краев, восхитительно растягивая до такой степени, что я чувствую его буквально везде. Богиня. Я никогда не хочу этого забывать.
Я хочу, чтобы это никогда не кончалось.
Это — квинтэссенция тысячи мгновений, секунд, минут и часов, прожитых нами вдвоём. Между двумя людьми, которые вообще никогда не должны были встретиться. Которые должны были остаться чужаками, если не заклятыми врагами.
Это квинтэссенция петли на моей шее, моих рук на его горле, нас обоих, тонущих в синей бездне. Это квинтэссенция его яростных оскорблений и моего безрассудного саботажа. Это квинтэссенция Ариона, лежащего на лопатках посреди Крестфолла, и меня, запертой в тюремной камере под его бдительным присмотром.
Это всё.
— Вот так, Зефира. Ты так хорошо меня принимаешь. — Он полностью выходит из меня, проводя толстой головкой по моей истекающей киске. Дразнит. Вечно он меня дразнит. — Я знал, что так и будет. Твоя киска идеальна.
— Трахни меня, Арион, — рычу я, теряя остатки терпения, приподнимаясь на коленях и яростно глядя на него через плечо.
Он хватает меня за шею, прижимая к деревянному полу, пока его член выравнивается напротив моей «идеальной киски». Его бёдра подаются вперёд. Его член пронзает меня одним мощным толчком. Я кричу, хватаясь пальцами за дерево вокруг себя. Царапаю ногтями половицы.
— Чёрт.
Он зажимает в кулаке мои волосы, дёргая вверх, вынуждая меня подстраиваться под его дикие толчки. В один такт с ним. И я подстраиваюсь. Я скачу на нем так, словно от этого зависит моя жизнь. Я извиваюсь, подаюсь назад, кручу бёдрами, отвечая на каждый его толчок. Он тянет меня за волосы. Шлёпает по заднице так сильно, что я знаю — след от его ладони останется на моей коже ещё очень, очень долго после того, как эта ночь закончится.
И когда я кончаю снова, это происходит под давлением его руки на моём горле, пока он продолжает неистово трахать меня; под хриплый рокот его голоса над моим ухом:
— Это четыре. В тебе остался ещё один раз, русалка?
Слёзы обжигают мои глаза, потому что со мной никогда такого не было. Я никогда ещё не кончала столько раз за одну ночь.
— Я не… не знаю, — удаётся мне выдавить между судорожными вдохами.
— Значит, я продолжу тебя трахать. — Он вбивается в меня. Снова. И снова. И снова. Жёстче. Сильнее. Глубже. И я кричу. Не могу перестать кричать. И хотя Арион сдержал большую часть своего обещания не использовать магию, я понимаю, что на эту каюту он наложил чары тишины. Просто потому, что никто до сих пор не выломал дверь и не велел мне, блядь, заткнуться.
Он рычит, заламывая мои руки за спину:
— Ты такая — толчок — блядь — толчок — хорошая.
У меня нет выбора, кроме как подчиниться его воле, следовать его ритму, наслаждаться синяками, которые он оставляет своими ладонями и пальцами — потому что я сама выбрала это. Потому что я этого хочу. Он целует меня в щёку. В шею. Проводит языком по моему позвоночнику, прежде чем укусить.
И хотя это кажется невозможным, хотя мои ноги ходуном ходят, а перед глазами всё плывёт из-за плотной пелены похоти, наслаждения и боли, я кончаю. Снова.
— Это пять, русалка. — Голос Ариона звучит победоносно. До безумия сексуально и победоносно. Он всё ещё не прекращает толкаться, удерживая меня на грани очередного взрыва. — Ты, блядь, идеальна.
Слёзы, закипевшие в моих глазах, катятся по щекам. Падают на дерево пола. И я не могу их остановить, потому что полностью потеряла контроль. Полностью отдана на милость Ариона. Соленая вода моих слёз — моей похоти, наслаждения и боли — пробивает трещины лунного света под моей кожей, призывая мой хвост в самый, сука, неподходящий для этого момент.
Потому что Арион вот-вот вспомнит, насколько я на самом деле далека от совершенства.
Появляется моя чешуя. Мои ноги исчезают. И вот я уже лежу под Арионом в своём истинном обличье. Настоящая русалка. Я переворачиваюсь на спину, и он упирается руками по обе стороны от моей головы. Его взгляд опускается на мою чешую, на слёзы на коже. И он замирает.
— Только не надо убегать с криками, — произношу я дрожащими губами. — Только не сейчас.
Его брови сдвигаются к переносице:
— Убегать с криками? — Он убирает одну руку и кладёт её на мой хвост. Я ахаю от этого прикосновения. — С какого это хера я должен убегать, русалка? Я ведь ещё не закончил с тобой.
Это последнее, что я ожидала от него услышать. И это именно то, что я больше всего хотела услышать.
Богиня, моё сердце ноет. Ему больно. От него. От тепла в его взгляде и мягкости в его голосе. Я пытаюсь поджать хвост, свернуться, чтобы казаться меньше, но он останавливает меня.
— Нет, — говорит он. — Ты здесь со мной, Зефира. Так будь здесь со мной. Я не собираюсь бежать от тебя. Я никогда от тебя не убегу.
— Я ведь…
— Я прекрасно знаю, кто ты такая, — рычит он, — и я бы не стал тебя менять. Ни за что на свете. Ни ради кого бы то ни было.
Я хочу поспорить. Хочу сказать ему, что он ошибается и знает ещё далеко не всё. Что как только он узнает, он уйдёт. Ему придётся уйти. Потому что я не создана для счастья. Потому что я создана для боли. И Арион ничем не отличается от остальных. От Эос или даже Джасина.
Он касается моего подбородка. Короткое, нежное прикосновение.
— Эй, — шепчет он. — Не надо.
Я уставляюсь на него широко распахнутыми глазами, силясь выдавить ухмылку:
— Что?
— О чём бы ты сейчас ни думала — ты не права. И ты, чёрт возьми, меня не слышишь. Я вижу твой хвост. Я помню океан в своих лёгких, когда ты меня топила. Мне абсолютно насрать. Так что будь здесь со мной, потому что я выбираю тебя. К чёрту чернокнижников. К чёрту Мортию. Я бы даже сказал: «К чёрту сердце», если бы оно не было нужно нам, чтобы спасти свои жизни. — Он целует меня. Коротко. Мимолётно.
Слишком коротко.
Слишком мимолётно.
И именно в этот момент я понимаю — я влюбилась в него.
В мужчину, которого должна ненавидеть сильнее всех на свете. В человека, с которым я скована одной цепью.
В грёбаного чернокнижника.
Моё сердце бешено колотится у него под грудью, но если он и чувствует моё осознание через шнур связи, то никак этого не показывает. Никак не реагирует. Меня буквально выворачивает наизнанку от тоски. По нему.
— Ты ведь не кончил, — выпаливаю я резко, просто потому что не могу сказать ничего другого. Не могу признаться, что могла бы любить его. Не могу признать, что, если бы всё было иначе, я бы выбрала его назло всему миру и кому угодно ещё. Вместо этого я приподнимаюсь на локтях и облизываю губы. — Позволишь мне попробовать тебя на вкус?
Его взгляд вспыхивает. Темнеет.
— Если это твоя попытка сменить тему…
— Вовсе нет, — торопливо говорю я, обвивая руками его шею и притягивая к себе. Он не отстраняется от моей чешуи. Жар внутри меня разливается ещё горячее. — Позволь мне сделать тебе приятно, Арион. В конце концов, ты только что заставил меня кончить пять раз. Подряд.
Он проводит ладонями по моей талии, по груди, касаясь меня везде. Упиваясь мной целиком. Мои внутренности завязываются узлом. Серебряный шнур сияет — так ярко, что сейчас он кажется абсолютно белым. Эфирным и искрящимся. Он делает его образ по-настоящему божественным.
Я перемещаю ладони на его плечи и толкаю, так что он падает на спину. И, прежде чем он успевает сказать что-то ещё, прежде чем успевает ещё сильнее заарканить моё сердце, я подаюсь вперёд, провожу языком по всей длине его члена и заглатываю его до самого горла, заставляя теперь уже его терять рассудок. Пока он сам не начинает стонать, ругаться и тяжело дышать, сжимая пальцы в моих волосах и толкаясь членом мне прямо в глубину горла.
— Вот так, Зефира. Только не вздумай останавливаться.
А потом, когда он кончает:
— Моя, — рычит он. — Ты моя грёбаная русалка.
Впервые в жизни собственнический тон этих слов не вызывает у меня страха или ужаса. Впервые в жизни мне действительно нравится, как они звучат. Потому что, если бы выбор стоял за мной, Арион тоже был бы моим. Мы принадлежали бы друг другу.
Я утыкаюсь ему в грудь, когда всё заканчивается и солёная вода высыхает на моей коже; наши ноги переплетены, а Арион успокаивающе перебирает пальцами мои волосы, оставляя нежные поцелуи на моих щеках, шее и лбу. Проходят часы, а мы так и лежим. Как два человека, у которых больше нет ни единой заботы в этом мире. Как два человека, у которых появился шанс. Как два человека, у которых действительно может быть совместное будущее.
Даже если это абсолютно не соответствует истине.