Стоило его отцу скрыться из виду, как на лице Гриффона отразилась тяжелейшая, глубокая тень одиночества. Я отворачиваюсь, чувствуя, что любые слова утешения сделают только хуже, а у меня, признаться, внезапно пропало всякое желание причинять ему боль. В любом случае, мне нужно было совладать с собственными бушующими эмоциями. Неужели я ошиблась насчет того, что Ярек выходил за Стену? Судя по сцене, свидетельницей которой я только что стала, он был ранен оружием, созданным в Доме Инженеров, а вовсе не кем-то из Внешнего Мира. Возможно, надежда и отчаяние затмили мой разум, заставив искать связи там, где их нет.
— Что в одеяле? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги. Я нарочно отворачиваюсь и принимаюсь перетягивать свои волосы в пучок, чтобы дать Гриффону возможность прийти в себя.
— Оружие, — бросает он.
— Какое именно?
Гриффон молчит так долго, что я вынуждена обернуться. Он стоит точно там же, где его оставил отец, не отрывая взгляда от свертка в своих руках.
— Гриффон?
Он моргает, словно очнувшись от сна. Его брови раздраженно сдвигаются к переносице, когда он вспоминает, как я полагаю, насколько сильно меня презирает.
— Оно новое. Для защиты.
Он не ответил на мой вопрос, но породил новый:
— Защиты от чего, конкретно?
— Тебе лучше не знать, — отрезает он, направляясь к задней двери дома. Проходя мимо, он задевает меня плечом. Скорее всего, случайно, но это раздувает внутри меня пожар. Я сыта по горло его отношением. Я сыта по горло вообще всем. Я бросаюсь за ним.
— О, поверь, я как раз хочу знать, — язвительно бросаю я. — На какого это зверя вы открыли охоту?
Гриффон толкает заднюю дверь и выходит на пронзительный осенний воздух. С загона на другом конце деревни доносится блеяние овец, пока я иду за ним шаг в шаг. Перехватив сверток поудобнее, он ступает на лестницу, прибитую к задней стене коттеджа, и начинает карабкаться вверх.
— Мы должны быть готовы к любой опасности внутри Стены и к любым угрозам, которые пытаются прорваться внутрь, — кричит он через плечо.
Так просто он от меня не отделается.
— Ладно, а что именно находится там, за Стеной? — Гриффон уже преодолел половину пути и упорно молчит. — Я имею право знать! — выкрикиваю я, хватаясь за перекладины вслед за ним.
Он добирается до верха лестницы и ловко перемахивает на крышу, исчезая из виду. Я торопливо взбираюсь за ним. Едва почувствовав твердую опору под ногами, я продолжаю:
— Ты сам сказал, что есть шанс, что Джонас жив. Я имею право знать, с чем он там столкнулся!
— Джонас мертв, и ты круглая дура, если думаешь иначе.
Внутри меня с грохотом срывает клапан. Еще секунду назад я твердо стояла на ногах, а в следующую — уже лечу на него, и каждая клетка моего тела вопит о желании причинить ему такую же сильную боль, какую он причинил мне. Я налетаю на него снизу, вбивая плечо прямо в его колени. Он сдавленно ухает и шатается, крепко прижимая сверток к груди и заваливаясь вперед. Его свободная рука рефлекторно выбрасывается назад и цепляет ворот моей рубашки. Мы закручиваемся в хаотичном клубке из рук и ног, пока он с глухим стуком не падает на спину прямо на крышу.
Я оказываюсь распластанной на его груди. Из нас обоих вышибло дух. Его пальцы все еще намертво запутались в моем воротнике, а вторая рука сжимает оружие.
— Осторожнее! — рявкает он.
— Нет! — кричу я прямо ему в лицо. — До тех пор, пока ты все не объяснишь! — В моем голосе сквозят годы накопленной обиды и боли, но мне плевать, насколько жалкой я сейчас выгляжу. Я устала жить в неведении. — Почему ты ненавидишь меня, Гриффон? Что я вообще тебе сделала, за что ты так меня презираешь?
Он резко перекатывает меня в сторону, поднимается и кладет свой сверток на выступающий карниз.
— Я не ненавижу тебя, — бормочет он, отводя взгляд.
Я вскакиваю на ноги и хватаю его за руку, заставляя повернуться ко мне:
— Да что ты? А ведешь себя в точности наоборот! Ты буквально игнорируешь меня, даже когда мы остаемся наедине. А в те редкие моменты, когда снисходишь до того, чтобы заметить мое существование, ты смотришь на меня так, словно я нанесла тебе личное оскорбление. Я уже молчу о том, что тебе настолько противна сама мысль о нашей свадьбе, что ты публично унизил меня перед всей деревней! — Я ловлю себя на том, что практически срываюсь на крик, и силой приглушаю голос, чтобы соседи не услышали нашу первую предсвадебную склоку. — Знаешь, перспектива провести остаток жизни с человеком, который даже брезгует делить со мной постель — тоже не предел моих мечтаний, Гриффон!
Я понимаю, что это не совсем справедливо с моей стороны, вообще-то, я была глубоко благодарна ему за то, что он не настаивал на этой близости, что должно быть абсолютным минимумом, но уязвленная гордость редко поддается логике. Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, но продолжаю крепко удерживать его руку:
— Твое отношение ко мне очевидно. Ты демонстрируешь его годами, и я устала ломать голову над причинами. Так что будь добр, просто объясни мне все.
Он внимательно изучает меня, по-настоящему вглядываясь в мое лицо.
И все же молчит.
Я тяжело вздыхаю и отпускаю его руку:
— Тебе не обязательно врать. Я уже много лет знаю, что ты влюблен в Марину. Она рассказала мне правду сразу после церемонии обручения. Я просто давала тебе шанс наконец подтвердить это.
В его глазах вспыхивает опасный блеск:
— Что?
Я обхватываю себя руками, защищаясь от холода:
— Ведь именно поэтому ты меня ненавидишь, верно? Ты любил её, а я, наверное… — Я сглатываю, пораженная собственной откровенности. — Наверное, я была слишком привязана к тебе, и это было очевидно, поэтому ты и разорвал нашу дружбу. А теперь, когда Джонас мертв и я осталась единственным препятствием между тобой и Мариной, ты ненавидишь меня еще сильнее… — Мой голос затихает. Я сама до конца не осознавала эту горькую правду, пока не произнесла её вслух.
— Была слишком привязана? — Его голос звучит пугающе тихо.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — признаюсь я, отчаянно пытаясь удержать голос от дрожи. — И мне жаль, что я навязывала тебе свои чувства. Ты был моим лучшим другом, а тебе нужна была Марина. — Ком застревает в горле. Зачем я вообще все это ему рассказываю? Наверное, после всех этих кошмарных потерь у меня просто не осталось сил прятать под замок старые раны.
— И ты хотела, чтобы вместо неё я хотел тебя? — Выражение его лица становится абсолютно нечитаемым.
— Да, — выдыхаю я, ошеломленная собственной честностью. — Наверное, хотела.
— Позволь мне это исправить, — хрипло произносит он.
Жовна на его челюсти резко перекатывается. Мне кажется, что сейчас он скажет какую-нибудь очередную гадость, но вместо этого его сильная рука обвивает мою талию, рывком притягивает меня к себе, и он прижимается своими губами к моим. Мое тело реагирует инстинктивно, подаваясь вперед и изгибаясь навстречу ему. Я и так стою на цыпочках, и мне кажется, что он вот-вот оторвет меня от крыши, хотя от этого поцелуя я и без того словно парю в невесомости. Сколько раз я видела Гриффона хмурым — это выражение лица он, казалось, берег исключительно для меня, но я никогда не могла даже вообразить, что его губы могут быть такими мягкими… и такими электризующими.
В этом поцелуе крылся весь груз слов, которые мы годами оставляли невысказанными. Я задыхалась от них, но теперь я чувствовала их медовую сладость и томительный жар.
Затем он резко отпускает меня.
Я покачиваюсь и делаю шаг назад. Он тяжело дышит, не сводя взгляда с моих губ.
А потом отступает еще дальше, в сторону стеклянного куба высотой по пояс, установленного прямо в центре крыши. Что это такое, и как давно оно здесь находится? Неужели такие кубы стоят на крышах всех домов Стражей? И, что гораздо важнее, Гриффон Цзы только что… поцеловал меня?
— Подойди, — говорит он, уже полностью вернув себе самообладание.
Я качаю головой. Мне кажется, я вообще больше никогда не смогу пошевелиться.
— Пожалуйста, — в его голосе проскальзывает непривычная, едва уловимая нежность.
Этого оказывается достаточно, чтобы мои ноги послушались. Я медленно подхожу, осторожно касаясь пальцами припухших губ. В груди пульсирует дикий клубок эмоций, но сейчас точно не время его распутывать.
— Смотри, — произносит он, отпирая и приподнимая верхнюю крышку куба. Внутри лежит планшет Сбора. Он касается пальцем экрана, тот на мгновение вспыхивает и снова гаснет. — Ему нужна подзарядка после похорон Питера. Еще пара солнечных дней, и с его помощью можно будет открыть проход на Стену. — Он упорно избегает смотреть на меня.
— Но ты ведь сам сказал, что я дура, если думаю, что Джонас…
— Я лишь говорю, что это возможно, — резко перебивает Гриффон.
— Значит, Стражи все-таки спускали корзину Сбора во Внешний Мир?
Он качает головой:
— Нет. — Темная туча набегает на его лицо. — По крайней мере, мне об этом ничего не известно. Но мой отец определенно достает эти странные вещи… откуда-то извне.
Гриффон всматривается в предзакатную даль, его резкий профиль словно высечен из камня самой луной. И тут до меня доходит.
— Ты что-то шепнул Джонасу прямо перед тем, как столкнуть его вниз, — говорю я, заставляя себя воскресить в памяти ту чудовищную сцену. — Что ты ему сказал?
Гриффон трет ладонью глаза. Он не отвечает.
— Ты рассказал ему, как выжить? — Меня начинает колотить крупная дрожь.
Гриффон едва заметно, натянуто кивает:
— Я сказал ему искать спуск с противоположной стороны Стены. И чтобы он искал воду и укрытие, если доберется до низа. Это всё.
Нам всегда твердили, что те, кого удостоили Сбора, оставляют корзину и возносятся прямиком на Небеса. Что же тогда означает вся эта система, если выжить там действительно реально? Неужели человек способен спуститься по ту сторону Стены? Мой голос срывается:
— Там есть опасности? На самой Стене и во Внешнем Мире?
— Почти наверняка. Истинная природа тех бедствий, что заставили наших святых Основателей укрыться за этой Стеной, давно утеряна во времени, но детей нашего Дома с малых лет подробно обучают тому, какие угрозы таит в себе Внешний Мир. — Он поворачивается ко мне, его глаза кажутся абсолютно черными в сгущающихся сумерках. — Именно поэтому я считаю, что Джонас не мог выжить. Прости. Мне не следовало давать вам обоим ложную надежду.
В голове гудит:
— Тогда зачем ты рассказываешь мне все это сейчас?
Его лицо ожесточается:
— Я говорю это всем, кто проходит у меня обучение. Если нас поймают, нас отправят на Сбор. Мы должны знать хотя бы элементарные основы выживания Там, насколько мы сами можем о них судить.
— То есть ты тренируешь нас для верной смерти?
Его брови сдвигаются еще сильнее:
— У моего отца есть планы, в которые он меня не посвящает. Все, что я знаю наверняка — он считает, что это новое оружие сделает Стражей непобедимыми. Что оно поможет остановить то, что истребляет нас прямо внутри Стены. — Он бросает на меня яростный взгляд. — Я с ним не согласен. Поэтому я учу каждого, у кого хватает смелости попросить об этом. Мы должны уметь защитить друг друга.
Моя голова идет кругом. Ниточек становится слишком много, и я не успеваю за них цепляться.
— Ты ведь знаешь, что Джонас не убивал мою мать. Он не убийца. Смерть Питера сразу после Сбора Джонаса — прямое тому доказательство.
Лицо Гриффона мгновенно замыкается:
— Все, что я знаю — внутри Стены рыщет опасность. Но это еще не означает, что твой брат был полностью невиновен.
Вот так, всего одной фразой, он напоминает мне, за что именно я его недолюбливаю. Я чувствую себя последней предательницей за то, что позволила ему поцеловать себя.
Его следующие слова, произнесенные настолько тихо, что я едва их различаю, застают меня врасплох:
— Но в одном мой отец все-таки прав. Он прекрасно знает, на что ты способна. Ты лучший Аптекарь, которого видела эта Долина. И ты нужна ему в нашем Доме для того, что он задумал.
Он констатирует это как сухой факт, без тени похвалы. У меня нет времени осмыслить это, потому что меня пронзает новый, леденящий душу ужас:
— Так вот почему Николу отправили на Сбор? Чтобы сделать меня Стражем?
— Я не знаю, — челюсть Гриффона каменеет.
Я застываю, не в силах вымолвить ни слова. Сердце разрывается от боли за парня, которого, возможно, приговорили к смерти только за то, что он был моим нареченным — пусть даже в детстве он и ел землю.
Гриффон всматривается в мое лицо, а затем издает нетерпеливый звук. Он снова поворачивается к свертку, который принес с собой, и разворачивает ткань. Наконец-то я вижу устройство, пробившего дыру в мышцах Ярека. Как и рана, которую оно оставляет, само оружие выглядит абсолютно чужеродным. Его рукоять длиной около четырех дюймов сделана из гладкого серебристого металла. К металлическому основанию припаяна длинная стеклянная трубка. В месте их соединения находится небольшая скоба с пусковым крючком внутри. Конец трубки выглядит обгоревшим и закопченным.
Я чувствую к этому предмету какой-то первобытный, глубокий подсознательный набожный страх.
— Отец верит, что это станет ключом к нашей обороне, — говорит Гриффон. — Сегодня он позволил мне сделать один выстрел.
Я все еще пытаюсь переварить поток шокирующей информации, но профессиональное любопытство берет верх:
— Что оно делает?
— Думаю, ты уже видела результат из первых рук, — отвечает он. — Оно выпускает снаряды, которые насквозь прожигают и разрывают любую поверхность. — В его глазах вспыхивает мрачное удовлетворение. — Я видел повязку отца и кровь на ней. Внушительное количество, учитывая, что, когда я видел его в последний раз, кровотечение почти остановилось.
Меня обдает волной стыда, в конце концов, я дипломированный целитель и намеренно причинила пациенту боль, но я быстро подавляю это чувство. Самооборона не требует ни оправданий, ни извинений.
— Он сказал, что это ты нанес ему ту рану.
Взгляд Гриффона слегка тускнеет:
— Это была случайность. Исключительно моя вина.
— Такое оружие одно, или есть еще?
Его лицо снова становится непроницаемым:
— Еще есть. Они хранятся на оружейном складе возле нашего тренировочного лагеря.
Я ненадолго задумываюсь:
— Насколько оно громкое? — спрашиваю я.
— Что?
— Когда из него стреляешь. Насколько сильный звук?
Он слегка прикусывает губу:
— Очень громкий. И при выстреле идет сильная отдача.
Барабаны свадебного марша гремели оглушительно, но разве я не слышала те три странных, глухих хлопка прямо перед тем, как начались крики? Музыка вполне могла заглушить звук нового оружия Ярека. Но убило ли оно сына Гончаров? Нет, из раны Ярека кровь могла хлестать часами, но тело того несчастного мальчика нашли полностью иссушенным, в нем не осталось ни капли влаги.
Я лихорадочно сопоставляю все факты.
— Ты все еще будешь меня тренировать?
Гриффон переводит взгляд на луну. Весь состоящий из острых линий, с золотистой кожей — настоящий Аполлон в ночи.
— И это твой окончательный выбор? — тихо спрашивает он.
Я отвечаю без секундного колебания:
— Да.
Он тяжело вздыхает, снова встречаясь со мной взглядом:
— Что ж, тогда тебе повезло, что тебя распределили на перепись. Если этого прикрытия окажется мало, то мои родители в обозримом будущем будут пропадать на двойных сменах. Вечера должны быть в твоем распоряжении.
Я согласно киваю. Учитывая все, что я только что узнала, мне нужно научиться драться как можно скорее.
Когда я впервые услышала о том, что за Стеной можно выжить сначала из двусмысленных намеков Марины, а затем от самого Гриффона, я отмахнулась от этой мысли. Марина врет так же легко, как дышит, а Гриффон тогда говорил так, будто просто пересказывал сказки, в которые сам едва верит. Но если он открыто говорит об этом своим ученикам, если он сказал это самому Джонасу… значит, это чистая правда.
А раз так, то Джонас жив. Он ждет. Он борется. И я не могу оставить его там одного. В ту самую секунду, когда Гриффон признался, что подарил Джонасу надежду, я окончательно поняла, что должна сделать. Я поднимусь на эту Стену, как только планшет накопит достаточно энергии для запуска. А это значит, что у меня осталось совсем мало времени, чтобы найти настоящего убийцу.