Когда я прихожу на кухню, там обнаруживается только Ярек.
— В стенах Стены, — произношу я нараспев, слегка склонив голову в знак почтения. Надеюсь, этот жест поможет нам начать сегодняшний день с правильной ноты. — Мизия и Гриффон присоединятся к нам на завтрак? — Я направляюсь к дровяной печи, чтобы растопить её.
— А ты не спросила об этом своего нареченного, пока утреннее солнце застало тебя в его объятиях? — спрашивает Ярек, но в его голосе почему-то нет привычной язвительности. Сегодня он выглядит еще более изнуренным и уставшим, чем накануне вечером.
Я бросаю быстрый взгляд на его раненую руку, скрытую до самого локтя рукавом рубашки. Никаких видимых признаков заражения крови или избыточного отека. Я ставлю кастрюлю с водой на разогревающуюся плиту, высыпаю туда овсяные хлопья и добавляю щепотку лаванды. Как бы мне сейчас пригодились черные грецкие орехи, чтобы придать блюду хоть какой-то вкус. Скоро нам должны доставить свежую партию фруктов и овощей — то немногое, что еще остается в закромах в это время года, но пока что нашим утренним рационом будет обычная каша.
— Какие у тебя планы на день? — интересуюсь я.
— Всё как обычно, — отзывается он. — Проверить периметр на предмет прорывов. Тренировка Стражей. Гриффон покажет тебе, как всё устроено, сегодня днем.
Ах да, точно: мой нареченный должен отвести меня посмотреть на их занятия. Сегодня будет чертовски трудно выкроить время для хранилища, но я просто не имею права отказываться от этой затеи, особенно теперь, когда я окончательно решилась бежать на поиски Джонаса.
Кажется, с момента той злополучной Жатвы не было ни единой минуты, чтобы я не думала о нем. Мне то и дело хочется отпустить какую-нибудь глупую шутку, которой мы обычно перебрасывались, или поделиться с ним новым открытием. Вот только теперь, вместо того чтобы в красках воображать его гибель и мучиться вопросом, была ли она быстрой, я думаю о другом. Не холодно ли ему? Не ранен ли он? Жива ли в нем еще надежда?
Я не глупа, особенно когда дело касается вопросов жизни и смерти. Я прекрасно понимаю, что моего близнеца, возможно, уже давно нет в живых, но если я поднимусь на вершину Стены, то смогу хотя бы своими глазами поискать улики и узнать его судьбу. В конце концов, я пережила гибель отца и видела его тело. Как бы ужасно это ни было, в этом присутствовало какое-то успокоение, финальная точка.
— Когда ты готовишь, ты точь-в-точь как Генриетта.
Я замираю на месте, удерживая деревянную ложку прямо над булькающей кастрюлей, ароматный пар от которой окутывает мое лицо. Я совсем позабыла, что Ярек сидит здесь.
— Ты видел, как готовит моя мама?
— Один раз, когда был совсем молодым, — его голос звучит так, словно он мысленно перенесся на много лет назад. — Мне было лет четырнадцать или пятнадцать. Я был из-за чего-то жутко расстроен. Прогулял тренировку и сам не заметил, как ноги привели меня к Аптекарскому Коттеджу — меня привлекло невероятно красивое пение. Дома была только твоя мама, она как раз готовила ужин. Генриетта пела как настоящий ангел. И выглядела точно так же.
И он тихо заводит «Там, в Долине Ноя» — ту самую колыбельную, которую на днях напевала моя бабушка. У Ярека оказывается на удивление глубокий, чувственный баритон:
— Спи, мой ангел, засыпай, страх из сердца прогоняй.
Нас Стена объединила, нашу веру закрепила…
Я рискую украдкой взглянуть на него. Черты его лица расслабились. Пожалуй, это первый раз за всю неделю, когда он не выглядит как хищная птица, высматривающая жертву. Неужели этот человек действительно мог приложить руку к убийству моей матери, как искренне верят Мерил и остальные? В эту секунду он выглядит по-настоящему потрясенным своими же воспоминаниями.
Ярек проводит ладонью по своим коротко остриженным волосам, словно пытаясь силой стереть это нахлынувшее видение.
— В жизни не слышал более сладкого голоса. Истинное проклятье, что она не родилась в Доме Менестрелей. Я ведь был влюблен в неё. Ты знала об этом?
Он задает этот вопрос без всякого ожидания ответа, и это как нельзя кстати, потому что я буквально лишилась дара речи. Должно быть, он чертовски, смертельно устал, раз решился излить передо мной душу. И как бы сильно мне ни была противна сама мысль о том, что Ярек когда-то вздыхал по моей матери, в глубине души я чувствую странную, неожиданную благодарность. Какое прекрасное воспоминание. Именно такой мама и хотела бы остаться в памяти людей.
— Влюблен в кого? — раздается со ступенек голос Мизии.
По спине пробегает волна липкого страха. Несмотря на все экстренные ситуации, которые вечно происходили в Аптекарском Доме, наша семья всегда оставалась тихой и мирной. Цзы же ведут себя так, словно от очередного мордобоя их отделяет всего одно неверно сказанное слово.
— В тебя, конечно же, дорогая, — язвительно отзывается Ярек, мгновенно меняя тон.
В эту самую секунду каша в кастрюле вскипает и выплескивается прямо на кухонную стойку. Я поспешно переставляю горячую посуду в раковину, с ужасом осознавая, что за последние два дня уже второй раз чуть не сжигаю завтрак. Пока я судорожно вытираю липкий беспорядок, я прямо кожей чувствую, как Мизия мысленно взвешивает, стоит ли верить словам мужа. К счастью, с заднего двора в дом заходит Гриффон, тем самым разряжая сгустившуюся атмосферу. Но на смену облегчению тут же приходит полнейшее замешательство: парень уверенно шагает прямо ко мне и по-хозяйски кладет ладонь на мою поясницу. Он наклоняется и нежно целует меня в лоб, после чего пристально смотрит мне в глаза. По телу пробегает дрожь, и я инстинктивно отвожу взгляд, не выдерживая этой интимной близости.
Мизия смотрит на нас с явным подозрением. И тут до меня доходит, что именно делает Гриффон. Он просто подыгрывает, в точности так же, как я сама делала вчера вечером. Я приподнимаюсь на цыпочки, слегка тянусь вверх и неуклюже чмокаю его в щеку, умудрившись при этом издать какой-то странный, слишком громкий чавкающий звук. Мне становится невыносимо стыдно от осознания того, что он был абсолютно прав: притворство дается мне из рук вон плохо. Не то чтобы у меня был богатый опыт в поцелуях. Ну, если не считать того случая на крыше. И тем не менее после моей неловкой «атаки» Гриффон медленно открывает свои обсидиановые глаза, словно только что очнулся от глубокого сна. В этой черной глубине полыхает настоящий пожар. Его губы трогает едва заметная улыбка.
.
Подав завтрак семейству Цзы, я пытаюсь незаметно выскользнуть из дома, на ходу сочиняя ложь о том, будто пообещала Хранителю Записей явиться как можно раньше. Однако Гриффон преграждает мне путь, и одной его выразительно приподнятой брови мне вполне достаточно, чтобы понять: он ни за что не выпустит меня на улицу голодной. Я недовольно фыркаю, с размаху плюхаюсь на стул и принимаюсь быстро запихивать в себя кашу. Вечные препирательства и колкости старших Цзы за столом изрядно портят аппетит, но было бы откровенной ложью сказать, что какая-то крошечная часть меня не тронута этой заботой со стороны Гриффона. Обычно в этой жизни обо всех заботилась именно я.
Сполоснув тарелку, я, наконец, выхожу на улицу. Прямо на пороге солнце ласково касается моего лица, словно даря теплую улыбку. Я искренне надеюсь, что планшет на крыше сейчас впитывает в себя каждую каплю этого драгоценного света. Добравшись до дверей библиотеки, захожу внутрь без стука. И пускай это здание вплотную примыкает к жилым комнатам Хранителя Записей, оно всё равно остается общественным местом.
Прямо у входа стоит Саймон, усердно заталкивая какую-то книгу обратно на полку.
— Роуз!
На нем надеты короткие шорты, полностью обнажающие его узловатые, угловатые колени. Ему не досталось идеальной симметрии лица, которой так славилась Марина, но, к счастью, он не унаследовал и её стервозный, злобный характер. Сейчас парень выглядит одновременно и искренне радым меня видеть, и немного виноватым.
— Привет, — я нервно потираю кожу между большим и указательным пальцами. Я всеми силами искала возможности застать его одного с того самого дня, как Джонаса угнали на Жатву. Но если я начну действовать слишком напористо и в лоб спрошу, что именно мой брат увидел в хранилище в то утро, не замкнется ли он в себе?
— Что читаешь? — как можно более невинным тоном спрашиваю я, заправляя выбивающуюся прядь волос за ухо.
— Да так, скукотищу всякую, — Саймон поспешно прячет руки в карманы. — Книгу про солнечную энергию.
— Можно взглянуть? — я сама поражаюсь собственной наглости. С самого детства нас учили, что спрашивать человека о том, что он читает — верх неприличия. Это расценивается как грубое вторжение в частную жизнь и мысли. К тому же многие жители Долины вообще не притрагиваются к книгам после окончания школы, и лишнее привлечение внимания к этой теме могло выставить их в неловком свете.
Однако для Саймона этот вопрос оказывается идеальным попаданием. Его лицо мгновенно озаряется восторгом. Он тянется к полке и достает книгу, которую только что спрятал. На обложке значится название: «Солнечная энергия для скромного бюджета». Мне кажется, этот текст куда больше подошел бы Дому Инженеров, но, полагаю, Хранителю Записей по долгу службы положено иметь хотя бы поверхностное представление о самых разных вещах. Я терпеливо позволяю ему показать мне несколько чертежей и схем, пока он увлеченно объясняет концепции, которые Альберт наверняка щелкал бы как орешки, но которые пролетают абсолютно мимо моей головы. Однако вскоре мое терпение иссякает. Груз вины за то, что я так и не выслушала Джонаса в последний раз, когда видела его живым, становится просто невыносимым, а я понятия не имею, в какую секунду нас может кто-то прервать.
— Саймон, пожалуйста, расскажи мне, что вы с Джонасом увидели в хранилище в то утро, когда его забрали. Я безумно по нему скучаю. Если я буду знать, что произошло в его последние часы здесь, мне… мне правда станет легче.
Лицо парня мгновенно блекнет. Он испуганно косится в сторону жилых комнат матери.
— Я бы с радостью, Роуз, но Марина меня просто со свету сживет, если узнает.
Пульс резко подскакивает. Своим ответом он только что лично подтвердил, что Джонас не просто что-то там увидел, а наткнулся на нечто действительно важное — на то, о чем Марина прекрасно знает.
— А Марине-то какое дело?
Саймон сокрушенно качает головой:
— То, что находится в хранилище — тайна, которую дозволено знать исключительно Хранителям Записей. Мы приносим в этом священную клятву. Мне вообще не следовало пускать Джонаса туда, вниз. Я просто… просто хотел повыпендриваться перед ним.
— Какую еще клятву? И кому? — Да, мы с самого детства помогаем своим Домам в работе, но никто из нас не приносит официальную присягу по профессии до тех пор, пока не вступит в брак. А они с Сальваторой, очевидно, пока еще не связаны узами со своими половинками.
Саймон нервно заламывает руки:
— Я не могу тебе сказать. — Он вздрагивает и переходит на испуганный шепот: — Если жители деревни узнают об этом, это принесет им лишь боль и вред.
А вот это уже что-то новенькое.
— Раз Джонас это видел, значит, и мне необходимо знать, — твердо отрезаю я. — Тебе не обязательно лично вести меня туда. Просто подскажи, где искать.
Саймон качает головой:
— Подвал заперт.
Это я и без него знаю.
— Где ключ?
Он качает головой еще более яростно, наотрез отказываясь отвечать.
— Саймон, — я стараюсь говорить как можно медленнее и четче, — я всё равно от этого не отступлюсь. Мне бы очень хотелось услышать правду именно от тебя, но если ты решишь промолчать, я найду другой способ.
— Ладно, — обреченно выдыхает он, выглядя совершенно несчастным. — Я расскажу тебе, Роуз, но только ради того, чтобы ты сама не полезла на рожон и не пострадала. Это меньшее, что я могу сделать для него. — На последнем слове его голос предательски срывается, и я понимаю, что он имеет в виду моего брата. Горе этого мальчишки настолько осязаемо, настолько созвучно моему собственному, что я не выдерживаю и мягко беру его за руку. — Понимаешь… у нас там, внизу, хранится абсолютно вся история нашей Долины, — начинает он.
— Ну, разумеется, — киваю я.
Он еще раз испуганно оглядывается по сторонам и понижает голос до едва различимого шепота:
— Чего никто не знает, так это того, что за стеллажами со стандартными свитками есть еще одна, тайная комната. Мой отец наткнулся на нее около девяти месяцев назад — говорит, в один прекрасный день потайная дверь просто сама взяла и отъехала в сторону. И там полно вещей, которых я в жизни не видывал! Сладости, вкус которых даже вообразить невозможно, еда в странных металлических банках, инструменты, оружие… Должно быть, Основатели спрятали всё это там, вот только бог весть ради какой цели.
Его лицо горит от возбуждения, но меня от его слов бросает в самый настоящий ужас. Кажется, я уже пробовала одну такую сладость — ту самую зеленую конфету «рэнчер зу-зу», которую мне дал Ярек. Судя по всему, именно оттуда он притащил и то странное устройство, что сейчас заряжается у него на крыше. Звучит вполне логично. Но как бы ни была шокирующей эта информация о припрятанных запасах из времен до постройки Стены, я в упор не вижу здесь ничего такого, из-за чего Джонаса могли бы в экстренном порядке отправить на Жатву. Какие-то древние консервы? Нет. Мой брат совершенно точно наткнулся на что-то гораздо более опасное — мы определенно являемся не теми, за кого себя выдаем, и я намерена выяснить это во что бы то ни стало. Я уже собираюсь расспросить Саймона подробнее, когда в дверях внезапно материализуется Марина.
— Ты опоздала. — Её платиновые волосы уложены в четыре изящные косы, переплетенные на спине в один толстый, тугой жгут. — Ты должна была явиться сюда еще до рассвета.
Что-то я не помню, чтобы мы об этом договаривались.
— Мне нужно было приготовить завтрак для моей семьи, — вежливо отвечаю я, хотя от самого слова «семья» применительно к Цзы меня внутри буквально начинает тошнить. Но мне жизненно необходимо восстановить её веру в мою покорность после той досадной оговорки по дороге из часовни.
— Как мило с твоей стороны. — Она высокомерно смотрит на меня сверху вниз, выглядя сегодня на редкость взвинченной и не в духе. — Вот списки для переписи. Ты должна успеть обойти как минимум пятнадцать домов до конца сегодняшнего дня.
— Что? — я ошарашенно приоткрываю рот. — Это невозможно. Мне говорили всего про одиннадцать. Я один человек, к тому же сегодня днем я обязана присутствовать на тренировке Стражей.
А еще мне нужно как-то пробраться в твое чертово хранилище и незаметно уползти к пещерам.
Она лишь презрительно усмехается в ответ:
— Ну ты же у нас так потрясающе справляешься со всем, за что бы ни взялась, верно, Роуз?
Это звучит настолько нелепо, что даже не заслуживает ответа. Я протягиваю руку, чтобы забрать бланки переписи, но она крепко вцепляется в бумаги, не спеша их отдавать.
— Я бы очень хотела пригласить вас с Гриффоном к нам на ужин на этой неделе, — вкрадчиво произносит она. — Скажем, сразу после вашей свадьбы.
— Не обольщайтесь, — сквозь зубы бормочу я.
Её лицо кривится так, словно она только что съела что-то невероятно кислое. На этот раз я резко и с силой дергаю листы на себя, буквально вырывая их из её пальцев. После чего разворачиваюсь и выхожу обратно под яркие лучи утреннего солнца.