— Привет, — обращаюсь я к девочке, что стоит перед коттеджем Водопроводчиков спиной ко мне. — Твои родители дома?
Когда она оборачивается, я узнаю Уэнди, ту самую малышку, чей палец отрезал Ярек.
— Ох… — вырывается у меня, и мой взгляд невольно опускается к месту её травмы.
Она моргает, и по её усыпанному веснушками лицу разливается робкая улыбка. Глаза у неё карие, как и у большинства жителей Долины, но слегка приподнятые у внешних уголков, что придает ей задорный, почти эльфийский вид. Она приподнимает руку, замотанную толстым слоем бинтов. — Твоя тетя считает, что палец снова будет работать как надо. Она сказала, это благодаря твоей быстрой помощи.
С души мгновенно спадает огромный, давящий камень.
— Я так рада это слышать. — Не прикасаясь к ней, я внимательно осматриваю её лицо на предмет лихорадочного румянца и проверяю обнаженное запястье — нет ли зловещих красных полос, предвещающих заражение. Девочка выглядит абсолютно здоровой. — Очень сильно болит?
— Только если обо что-нибудь стукнусь. — Её улыбка угасает, и она низко опускает голову. — Но это всё ерунда по сравнению со стыдом… стыдом быть воровкой.
В горле встает горький ком. Она слишком мала, чтобы клеймить себя подобными словами.
— Ты не воровка, Уэнди. — Я опускаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и мягко заставляю её посмотреть на меня. — Искать еду, чтобы принести её в деревню — это не преступление.
Её глаза мгновенно наполняются слезами:
— Но мне ведь нельзя было ходить в лес.
Я упрямо сжимаю челюсти. Сердце разрывается от мысли, насколько ничтожной и виноватой заставил чувствовать себя эту кроху Ярек.
— Играть там, где не положено — совсем не то же самое, что красть. А ходить в лес нам запрещают исключительно ради нашей собственной безопасности.
Хотя сама я в это больше не верю, особенно после того, как лично побывала по ту сторону. Но Уэнди сейчас эта правда ни к чему. Я ласково глажу её по голове и слегка тяну за косичку:
— Ты не заслужила такого обращения. Ярек не должен был так поступать.
— Ты говоришь против своего Дома, — тихо замечает она.
Внутри всё испуганно переворачивается. Когда это я успела начать так открыто и естественно бунтовать? Вопреки всему, в ушах до сих пор настойчиво звенит мамин голос: «Не выделяйся».
— Уэнди! — из коттеджа выходит Август. Я не видела его с того самого дня, когда мне показалось, будто он угрожает моей бабушке.
— В стенах Стены, — произношу я, приподнимая руку в приветственном жесте. — Я помогаю Хранителям Записей проводить перепись населения. Могу я занять немного вашего времени?
— Я занят, — отрезает он. Глубокие морщинки вокруг его глаз и рта красноречиво говорят о том, что он умеет улыбаться, хотя я, хоть убей, не помню, когда видела его улыбающимся в последний раз. В последние месяцы они с мамой часто вместе обходили деревню, и Август всегда выглядел предельно серьезным. Он вытирает руки о тяжелый рабочий фартук. — Но ты спасла палец моей девочки. Я у тебя в долгу.
Я искренне изумлена:
— За взаимовыручку плата не требуется.
Он настороженно оглядывается по сторонам. Его дом — последний в моем сегодняшнем списке. Улицы совершенно пусты, все жители давно разошлись по своим рабочим местам.
— Раньше так и было, — глухо роняет он. — Чего мы стоим на пороге? Заходи в дом.
Холодная дрожь проносится по позвоночнику. Семьи, которые я навещала вчера, были подчеркнуто дружелюбны. Они строго следовали обычаям: предлагали чай, усаживали за стол и максимально подробно отвечали на вопросы. Но это замечание Водопроводчика о том, «как всё было раньше» — первая отчетливая искра того самого скрытого бунта, который движет Мерил, Сал, Ээро и Оскаром. Неужели я всё это время ошибалась на счет Августа?
Я послушно следую за ним внутрь. Если не считать аккуратного ящика с инструментами у двери, штабеля труб у стены и ровных рядов профессиональных справочников вперемешку с библиотечными книгами на полках, этот коттедж ничем не отличается от остальных жилищ в Долине. Открытая планировка первого этажа: кухня, обеденная зона и общая комната; лестница, ведущая наверх к спальням; и дверь на задний двор, где расположены прачечная и ванная. Разве что здесь нет той удушливой сырости, которой со временем пропитались многие наши дома — этого едва уловимого запаха плесени в стенах. Ну, оно и неудивительно, у Водопроводчиков трубы явно никогда не текли. Похоже, дома больше никого нет.
— Налить тебе чаю?
— Нет, спасибо. — Я уже на собственном горьком опыте усвоила, что от предложений выпить чаю лучше вежливо отказываться. Вчера к концу обхода я чувствовала себя так, словно мне самой скоро потребуется водопроводчик.
— Что ж, тогда я налью себе, — говорит он. — Если передумаешь, просто скажи.
— Хорошо. Спасибо.
На нем надет серый рабочий костюм, и я замечаю, что на его штанах и тунике гораздо больше карманов, чем на моей одежде. Какое практичное решение. Интересно, он сам их пришил или отправлял специальный запрос в Дом Портных?
Он переносит свистящий чайник к столу.
— Моя бабушка когда-то тоже принадлежала к Дому Водопроводчиков, — выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать. Комната на мгновение словно покачивается. Не слишком ли смело я прощупываю почву?
Август замирает с чайником в руке:
— Верно. Она была родной сестрой моего отца.
— Вы помните её? Когда она еще жила здесь?
Он тихо посмеивается, и глубокие, красивые морщины на его лице становятся еще заметнее. Я ловлю себя на том, что впервые рядом с ним чувствую себя абсолютно спокойно.
— Я еще не настолько старик, дитя. Твоя бабушка ушла отсюда в семнадцать лет, когда вышла замуж за твоего деда. — Его взгляд внезапно становится предельно серьезным. — Она сама рассказала тебе, что была Водопроводчиком?
Я киваю. Мне до сих пор не верится, что я озвучила это вслух перед посторонним человеком. Я торопливо вытаскиваю бланки переписи из сумки. Ткань рубашки цепляется за край планшета, задирая рукав и полностью обнажая налившиеся синяки на моем предплечье.
Он с глухим стуком опускает чайник на стол, его голос превращается в низкое рычание:
— Это Ярек сделал?
Я поспешно одергиваю рукав вниз:
— Нет-нет, что вы.
Он недоверчиво разглядывает меня, слегка склонив голову набок.
— Значит, боевые синяки, — констатирует он. — И при всём этом ты занимаешься переписью вместо того, чтобы тренироваться вместе со своим новым Домом.
Я упорно смотрю в сторону, боясь, что глаза выдадут меня с потрохами. Когда я наконец решаюсь снова взглянуть на него, на его лице застыло глубокое, сосредоточенное выражение, словно он прямо сейчас принимает какое-то судьбоносное решение. Он наливает чай, возвращает чайник на плиту и с дымящейся кружкой подходит к входной двери. Уэнди так и сидит на крыльце.
— Дай знать, если увидишь на улице кого-то, кому могут понадобиться наши услуги, — говорит он, протягивая дочери кружку. — Согреешься.
Сердце испуганно делает двойной удар. Кажется, он только что завуалированно приказал дочери посторожить снаружи.
Уэнди с благодарностью принимает чай. Август плотно закрывает дверь, возвращается к столу и садится, слегка отодвинув стул и расслабленно скрестив ноги в лодыжках. Я устраиваюсь напротив него. Поза у него абсолютно непринужденная, чего никак нельзя сказать о его словах.
— У нас мало времени, — чеканит он. — Когда ты заходила в другие коттеджи, сколько примерно времени уходило на расспросы?
— Минут двадцать на каждый. — Я снимаю ремень сумки с плеча и опускаю её на стол. — Мне нужно узнать…
Он поднимает мозолистую ладонь, прерывая меня:
— Я прекрасно знаю, что тебе нужно узнать. Мне пятьдесят восемь лет, мое имя Август Огер. Я живу здесь со своим отцом, Гефестом, ему семьдесят шесть, и это именно ты поддерживаешь в нем жизнь своими таблетками из ивовой коры после его последнего сердечного приступа.
Желудок подкатывает прямиком к горлу от ужаса.
Он издает короткий щелкающий звук языком, без тени страха проговаривая вслух информацию, за которую нас обоих могли бы сварить заживо, услышь это кто-то посторонний.
— Я знаю, что ты думала, будто мы ни о чем не догадываемся, и меня вполне устраивало такое положение дел. Еще я живу со своей женой, Коко, ей сорок девять, моим братом Альфонсом, ему пятьдесят четыре, и его женой Кейт, которой пятьдесят шесть. У них есть пятнадцатилетний сын Эдвард, он сейчас на занятиях в школе. У нас с Коко две девочки: Уэнди, которая сейчас на крыльце, ей девять, и восьмилетняя Лидия. Лидия тоже в школе, но я скорее сам сигану за Стену, чем позволю её сестре вернуться к занятиям до того, как её рука полностью заживет. Ни одна тварь больше не назовет Уэнди воровкой.
Он с силой хлопает ладонью по столу. От этого резкого звука я невольно вздрагиваю.
— Коко и Альфонс сейчас на обходе, выполняют привычную работу нашего Дома. Латают протечки, замеряют давление в трубах, чистят засоры. Кейт уже несколько недель как прикомандирована к Картерам — помогает им на скорую руку проложить систему орошения для новых полей. Обычно я тоже с ними, но сегодня остался дома из-за Уэнди. Гефест, скорее всего, спит наверху. В ближайшее время никто из нас не планирует умирать, жениться или беременеть. Ты всё записала?
Я судорожно перечитываю всё, что успела лихорадочно набросать на бумаге, и покорно киваю.
И тут он произносит слова, за которые любого из нас гарантированно отправили бы на Жатву прямо сегодня: — Вот и славно. Значит, ты входишь в ту группу, которую тайно обучают сражаться?