— Мы тебя заждались, — говорит Мизия.
Она сидит за обеденным столом, прямая и острая, как шахматная фигура, с коротко стриженными волосами. За её спиной, у плиты в кухонных рукавицах, стоит костлявая средняя дочь Пекарей, Ирма — та самая, что печет любимые тарталетки Джонаса с смородиной. Чтобы вместить всех гостей, были принесены две большие деревянные доски и еще несколько стульев. Семья Цзы — Ярек, Мизия и Гриффон. Кланы Ханов — Перес, Боудикка, Лозен и Леонидас, но без жены Лео, Хедды, или их четырех сыновей. А также Дэвид Сейнгалт и его дети, Марина и Саймон.
Оскар.
Бабушка.
Мне кажется, что я теряю сознание. Я ищу что-то твердое и нахожу Гриффона. Я вцепляюсь в него. В тесном помещении стоит удушливый запах жареного мяса, жирный и агрессивный.
— Твои тетя и дядя не смогли прийти на ужин, — говорит Мизия, и её голос сочится приторным, наигранным разочарованием. — В Доме Водопроводчиков возникла болезнь, с которой им пришлось разбираться.
Мой взгляд мечется к Яреку. Получил ли он известие о той ереси, которой поделился со мной Август? Не причинили ли его Стражи вреда семье Водопроводчиков? Но лицо мужчины не выдает ничего.
— Младшего отправили домой из школы с чем-то вроде гриппа, — говорит бабушка. Она кажется на удивление бодрой, голос её ясен, с идеальной ноткой сожаления. — Должно быть, начало сезона.
Оскар постоянно и с тревогой смотрит вниз на свой рукав, а затем снова на меня, двигая только глазами. Как будто они пытаются сбежать из его головы. Почему он здесь? Сейнгалты и Ханы дружат с Цзы. Ирма, как ни странно, кажется, готовит для нас, как служанка из былых времен. И бабушка здесь явно для того, чтобы напомнить о власти, которую Ярек и Мизия имеют надо мной. Но Оскар?
Ты была у Оскара, примеряла платье.
И тут до меня доходит: он смотрит не на рукав. Он смотрит на свою рубашку. На одежду. Я наконец понимаю.
— Оскар, так любезно с твоей стороны было пригласить меня сегодня к себе, чтобы показать прогресс, которого ты достиг в работе над моим свадебным платьем.
Его голова опускается с облегчением.
Губа Мизии кривится.
— Мы обеспокоились, когда ты не пришла со своим портным.
Оскар украдкой дергает себя за воротник.
Новый прыжок.
— Я переодевалась. Нет причин нам обоим заставлять вас ждать.
Ярек, кажется, скучает от этого обмена любезностями.
— Я голоден.
— Кажется, готово, — говорит Ирма, заглядывая в духовку, — но я не уверена.
— Сойдет и так, — бормочет Ярек. Он тянется к корзине со свежим хлебом — хлеба здесь не было, когда я уходила утром — и вытаскивает картофельную булочку. Сминает её в комок и запихивает целиком в рот. Меня тошнит от мысли, как бы Мари наслаждалась ею. Однако я быстро отгоняю эту мысль, так как каждый нерв в моем теле кричит: я в опасности.
Только я не знаю, в какой именно.
— Так мило со стороны Цзы пригласить нас всех, — говорит бабушка, ни к кому конкретно не обращаясь. Её щеки бледные и блестящие. Надеюсь, они не заставили её идти сюда пешком. — Так давно я не ужинала в другом Доме.
Ирма вытаскивает из духовки большой противень. Ей тяжело поднять его.
Гриффон идет ей на помощь, оставляя меня стоять у двери. Когда я вижу то чудовище, которое он ставит на стол, мне хочется, чтобы он был рядом, чтобы я могла опереться на него. Это огромная розовая груда мяса, больше новорожденного ягненка. Я никогда не видела, чтобы плоть такого размера готовили целиком, только кусочки в рагу или пирогах, либо полоски вяленого мяса.
— Что это? — выпаливаю я.
Ярек улыбается.
— Пахнет чудесно, не так ли? Это дикий кабан, добытый в лесу.
Гриффон перемещает противень в центр стола, устанавливая его между мисками с дымящейся кукурузой, печеными сливами, взбитым картофелем и горшочком с чесночным маслом. Это пир, но мысль о том, чтобы устроить его себе, пока деревня медленно голодает, отбивает у меня аппетит.
— Кабан? — Из наших книг я знаю, что это были крупные, туловищеобразные животные с короткими ногами и пятачками вместо носов. У самцов, кабанов, были острые как бритва клыки. Я никогда не видела их внутри Стены, а этот огромный кусок мяса? Это могло быть любое существо. Ни головы, ни ног. Просто жареная плоть в форме гигантской буханки хлеба.
Гриффон быстро, один раз, качает головой, и смысл понятен.
Не ешь это.
Мой живот беспокойно урчит.
— Садись, — командует Мизия. — Ирма была достаточно любезна, чтобы приготовить нам ужин. Ты проявляешь неуважение к ней, стоя.
Это было бы правдой, если бы это был дом Ирмы, но это не так, а значит, мы проявляем к ней неуважение, не предлагая еды, которую приготовили сами. Я замечаю, как Ирма смотрит на стол с открытым голодом. По всей деревне сейчас время ужина, и она наверняка проработала весь день, как и все мы. Почему её заставляют трудиться ради чужого обеда, готовя еду, которую она не может есть?
— Пожалуйста, Ирма, — говорю я, игнорируя свирепый взгляд Мисии, и занимаю свободное место рядом с бабушкой. — Не хочешь сесть рядом со мной? Я хочу послушать о твоих школьных заданиях, пока мы едим.
— Она закончила, правда ведь, девочка? — говорит Мизия. — Спасибо за помощь. Дальше мы сами.
Ирма кивает, снимает фартук и делает реверанс матери Гриффона, как будто мы в часовне. Она бросает последний, полный тоски взгляд на стол и исчезает за дверью.
Ярек достает нож из-за пояса, поглаживая его перламутровую рукоять. Не очищая, он отрезает кусок мяса.
— Кто хочет еще?
Сейнгалты и Ханы жадно поднимают свои тарелки.
— Мне вполне хватит этого, — бодро говорит бабушка, указывая на горшок рядом с собой. В нем простая каша из дикого риса, которую я оставила томиться на весь день. Её рука дрожит, но Ярек, кажется, не замечает.
— Чепуха, — говорит он. — Понюхай это мясо. Разве оно не великолепно?
Запах богатый и приторный, не похожий ни на что, что я чувствовала раньше. Розовый, блестящий цвет мяса сжимает мои внутренности. Даже без предупреждения Гриффона сомневаюсь, что я стала бы его пробовать.
— В моем возрасте желудок может вытерпеть не так уж много, — говорит бабушка.
— Позволь мне помочь тебе, — говорю я. Накладываю ей немного каши и порцию фаршированных слив, зная, что она их обожает. Последние летние фрукты в Доме Аптекарей мы съели много недель назад. — Гриффон? Оскар?
Я беру их тарелки и наполняю их едой с моего края стола, избегая скользкого мяса. Оскар смотрит на него с вожделением, но не возражает. Мизия, кажется, хочет заставить нас попробовать его, но Ярек говорит, приковывая всё внимание в комнате.
— Давайте выпьем пруно. Мизия, наливай.
— Слышали! Слышали! — восклицает Дэвид, протягивая свой стакан.
Жена Ярека встает, наполняя наши чашки из кувшина. Кроме Гриффона, принесшего мясо к столу, еду подавали только женщины. Мне это не по душе. Я нюхаю коричневатый ликер, который она мне наливает, и морщу нос. Я никогда не пробовала пруно, напиток, обычно приберегаемый для деревенских праздников. Он пахнет как испорченные фрукты, и те, кто его пьют, становятся глупыми или угрюмыми. Но что мне терять? Я делаю глоток. Вкус резкий, но не такой плохой, как я ожидала. Делаю второй глоток и решаю, что предпочитаю воду.
Ярек осушает свой стакан и протягивает его Мизии для немедленного наполнения.
— Наши тренировки идут хорошо, не так ли, Перес? Боудикка?
У Боудикки на конце вилки огромный блестящий кусок мяса, зависший прямо у её рта. И тут я понимаю, что он мне напоминает — и внешне, и по запаху: обожженную плоть от раны Ярека. Кусочек печеной сливы, который я только что проглотила, подступает к горлу, но я сглатываю.
— Мы никогда не были сильнее, — отвечает за них Перес. Его жена отправляет розовый кусочек в рот, улыбаясь и кивая, пока жует.
— Это здорово, — говорит Марина, звуча настолько скучающе, насколько это вообще возможно. Сегодня вечером она выглядит особенно привлекательно, её волосы уложены в сложные косы, которые хитро соединяются в косу, перекинутую через плечо. Её темно-синие глаза сияют, как речная вода, и так же холодны. Замечаю, что она тоже избегает мяса, разрезая его на мелкие кусочки и перемещая по тарелке. — Но можем ли мы поговорить о чем-то, что касается нас всех? — продолжает она. — Например, о пятничной вечеринке?
Рот Дэвида сжимается.
— Молчи, — говорит он. Марина не замужем, она еще девочка. Ей не следует вырывать контроль над разговором у старшего.
Марина переводит внимание на меня, игнорируя отца, чтобы поговорить о нем.
— Ты должна поблагодарить моего отца. Именно он решил, что твоя свадьба будет в эту пятницу, и что ради удачи она должна состояться вечером.
Я слышу в её голосе редкую для неё ревность, хотя не думаю, что она хоть раз взглянула на Гриффона с тех пор, как мы с ним вошли. Надеюсь, это знак того, что всё, что было между ними, теперь закончено, по крайней мере, с её стороны. Это несправедливая мысль. В конце концов, я ухожу. Было бы по-доброму пожелать им с Мариной счастья, но я не могу.
— Он настаивает, что никакой другой день не подойдет, — продолжает она. — Его исследования говорят, что это должно быть большое торжество. Наш Дом жизненно важен для всего, что есть внутри этой Стены.
Пока она говорит, Саймон передразнивает отца, принимая его осанку и чопорный, осуждающий вид так идеально, что я с трудом сдерживаю смех. Лозен и Леонидас даже не пытаются, смеясь вслух над отцом Сейнгалтом.
— Тихо, я сказал! — рявкает Дэвид.
Но Ярек, кажется, едва замечает это.
— Ничего этого не было бы возможно без Хранителей Записей, — говорит он великодушно. — Ни навыков, которые мы получили, ни радостного праздника в пятницу. Ваши знания, — говорит он, поднимая бокал в их честь, — это наша сила.
Марина улыбается мне через стол.
— И у меня есть ключ.
Она проводит большим пальцем под белой лентой на шее и приподнимает её. В Долине не так много замков, а значит, я видела немного ключей, но стиль этого я узнаю по книге. Это охранный ключ из серого металла, длиной с мой указательный палец и в полпальца толщиной. Один конец имеет арочный дизайн, который напоминает мне витражи часовни. Другой сконструирован из линий металла, запутанных, как лабиринт.
Это может быть только одно: ключ от хранилища Хранителей Записей. Должно быть, Саймон рассказал ей, что я спрашивала о нем. Маленький стукач. Пытаюсь поймать его взгляд, но он отворачивается.
Трапеза продолжается. Стражи, все, кроме Гриффона, говорят больше всех. Их голоса становятся громче по мере того, как они пьют, пока их не начинает перекрывать всё остальное. Мы вынуждены слушать грубые шутки, которые я понимаю лишь наполовину, скучные истории об их тренировках и сплетни о людях Долины, которые наконец-то втягивают Марину в разговор.
Еда на моей тарелке застывает. Два глотка пруно вызвали у меня изжогу. В комнате жарко и тесно. Хуже всего то, что бабушка слабеет. В это время она уже должна быть в постели. Я решаю, что совсем не жалею, что мы перестали меняться ужинами в Долине, как вдруг осознаю, что в болтовне наступает пауза и все уставились на меня.
Моё дыхание сбивается. Оглядываю стол. Марина и Лео выглядят довольными, счастливыми, что я выпала из общего ритма. Оскар выглядит обеспокоенным. Лозен пытается не засмеяться.
— Я что, неясно выразилась? — спрашивает Мизия. Она хочет смутить меня, но дело в том, что она сама уже заплетает языком. Она выпила не меньше четырех стаканов пруно.
— Прости, — говорю я. — Я не слушала.
Глаза Мизии сужаются.
— Я спросила, какая часть твоего нового свадебного платья тебе нравится больше всего?
— Оно не закончено. — Стоит больших усилий не посмотреть на Оскара.
— Но, должно быть, оно почти готово, — бормочет Марина. — Свадьба уже не за горами.
— Если только ты не солгал нам, Оскар, — говорит Мизия, — о своей способности закончить его вовремя.
Комната внезапно, необъяснимо пульсирует гневом. Мизия встает, в её руке появляется обнаженный кинжал. Я вскакиваю, бросаясь, чтобы вклиниться между ней и Оскаром. Гриффон оказывается на ногах почти так же быстро.
— Вышивка бисером! — вставляю я. — Я обожаю вышивку бисером. Она намного красивее моей собственной.
Мизия тяжело дышит. Она так близко, что я чувствую запах мяса и кислого напитка из её рта. Краем глаза вижу, как Гриффон делает шаг ближе.
— Оскар проделал прекрасную работу, — говорю я мягко. Свет отражается от ножа в её руке. — Он закончит всё в самый раз.
Мизия моргает. Её взгляд фокусируется. Как будто она возвращается в реальность, делает длинный глоток из своего бокала, прежде чем снова опуститься на стул. Воздух выходит из моих легких. Когда Гриффон встает рядом со мной, вижу, что его рука лежит на его собственном клинке.
— Итак, на чем мы остановились? — спрашивает Ярек, как будто всей этой сцены не было.
— Ты говорил о Доме Аптекарей, когда мы поняли, что Роуз не слушала, — глаза Марины блестят от злобы. — Ты говорил, что хотел бы, чтобы в пятницу у них было особое почетное место.
— Ах да. Лиллиан, что ты об этом думаешь?
Мы все переводим внимание на бабушку, которая ссутулилась на своем стуле, прижав подбородок к груди.
— Бабушка! — Я спешу к ней, но Гриффон оказывается там первым. Он осторожно касается её шеи, а затем прижимает ухо к её голове.
— Она спит, — говорит он. И обращается к отцу. — Вам не следовало приказывать ей приходить сегодня вечером.
Меня словно ударили. Он приказал ей прийти? Как будто моя бабушка была Стражем на тренировке?
Ярек поднимает бровь в предупреждении.
— Кажется, я тебя не расслышал. Не хочешь повторить?
Гриффон качает головой.
— Нет. Что я хочу сделать, так это помочь Лиллиан добраться домой. — Мы все наблюдаем, как он осторожно берет бабушку на руки.
— Положи её, — рычит Ярек, — чтобы она могла извиниться за то, что заснула за столом, и присоединиться к нашему разговору.
Я никогда не видела, чтобы Гриффон открыто бросал вызов отцу. Он замирает на мгновение. Я жду, что он съежится, выполнит свой долг перед Яреком, как всегда делал. Вместо этого он несет бабушку прямо ко мне.
— Хочешь пожелать ей спокойной ночи?
Я всё еще в шоке, поэтому мне требуется секунда, чтобы осознать невероятную доброту, которую он предлагает — шанс проверить пульс и дыхание бабушки, прежде чем он унесет её домой. Он должен понимать, что я не успокоюсь, пока не сделаю этого. Я бешено моргаю, отказываясь плакать. Целую бабушку в щеку. Её дыхание ровное. Касаюсь шеи, с облегчением отмечая, что пульс слабый, но нормальный.
— Спасибо, — говорю я, только для его ушей.
Наблюдая, как он уносит её за дверь, я чувствую смирение от внезапного озарения.
Джонас никак не мог вырваться от Гриффона до своего Сбора, как я думала раньше. Мой брат всегда был худощавым — целитель, а не боец. Гриффон неоднократно доказывал на деревенских показательных выступлениях, что он один из самых сильных Стражей в Долине. Он намеренно отпустил моего брата, чтобы мы могли попрощаться.