Я говорю, что плохо себя чувствую, и сразу же иду спать. Меньше всего мне хочется провести еще хоть секунду в этой компании. Мне стыдно, что я бросила Оскара, но недостаточно, чтобы остаться. Я как-нибудь заглажу свою вину перед ним.
Как только я добираюсь до спальни Гриффона, я достаю дневник мамы — скорее ради утешения, чем для чего-то еще. Он лежит точно там, где я его оставила, спрятанный под матрасом. Я устраиваюсь на полу, прислонившись к кровати, и зажигаю свечу. Свободной рукой я перекатываю в пальцах Счастливого кролика.
Риа подозревает, что грядет нечто грандиозное, и Мизия с Яреком фактически признались, что это произойдет в пятницу, в день моей свадьбы. Связано ли это с гербицидом, которым он отравил промышленный район? И еще кое-что, что не дает мне покоя: почему именно там? Я содрогаюсь, представляя количество жертв, если бы он выбрал колодец, из которого люди действительно любили пить.
Жирная, горячая слеза падает на потертую кожу дневника, и я понимаю, что плачу. Моя мама поняла, что «Векс» — это яд, достаточно давно, чтобы закодировать информацию в своих записях и приготовить пакетики с углем. Так почему же она мне ничего не сказала?
Возможно, она хотела проверить свою теорию, прежде чем раскрыть правду. Это имело бы смысл. Она хотела быть уверенной, прежде чем обвинять Ярека. Были ли у нее догадки, почему он это сделал?
Я шмыгаю носом. Если они у нее были, возможно, они записаны в дневнике.
Я открываю его с самого начала, ища упущенную зацепку, что угодно, что могло бы показаться странным и что я могла не заметить. Мои мысли блуждают, пока я изучаю текст. Несмотря на все подозрения, моя мама все еще следовала старым правилам, тем неписаным законам, которые велят нам помалкивать о вещах, вызывающих у людей дискомфорт. Она воспитала меня так, чтобы я скользила по поверхности, придерживаясь светских бесед. Именно это отрицание на уровне всей деревни позволило всем этим несчастьям и неравенству гнить и расти.
Свеча догорает, пока я листаю страницы, читая и перечитывая их.
Я не нахожу никакой новой информации, как ни стараюсь. Наконец, когда мои глаза становятся слишком тяжелыми для чтения, я закрываю дневник, проводя пальцами по коже. Я засовываю его обратно под матрас и задуваю свечу за мгновение до того, как она погасла бы сама. Ложусь на кровать, пытаясь разгадать головоломку того, с чем мы столкнулись, пока меня не забирает сон.
Меня будит какое-то время спустя шорох снизу.
— Гриффон? — спрашиваю я.
Я слышу вдох рядом с полом и понимаю, что это единственный ответ, который я от него получу, но спустя несколько тактов он шепчет:
— Да?
Я медлю. Но потом, вспомнив, как бережно он нес бабушку домой сегодня вечером, я решаю сделать шаг навстречу.
— Джонас видел что-то в хранилище Хранителей Записей в то утро, когда его Собрали. Он пытался рассказать мне об этом, но я была слишком…
— Слишком занята тем, что тебя заставляли выйти за меня? — его голос звучит устало. И не просто устало, а изможденно.
— Что-то вроде того, — говорю я, потому что это достаточно близко к истине. Ему не нужно знать подробностей, того, что меня едва не вырвало. Я заглядываю через край кровати. — Он… не успел рассказать мне, что видел там внизу, но что бы это ни было, думаю, это касается нас всех.
Гриффон опирается на локоть. Сегодня почти полнолуние, поэтому я вижу, с каким напряженным вниманием он смотрит на меня.
— В каком смысле? — спрашивает он.
Я сажусь, кутаясь в одеяло.
— Не знаю, но то, что Ярек сказал за ужином о знаниях Хранителей Записей, заставляет меня задуматься, не связаны ли они. — Я не рассказываю Гриффону то, что сказала мне Риа, не упоминаю и об отравлении. Я до сих пор не знаю, могу ли полностью ему доверять.
— Ты просила заглянуть в хранилище?
Я не могу понять, насмехается он или нет.
— Конечно, просила. Марина отрицала, что Джонас вообще был там в тот день. Саймон, по крайней мере, подтвердил, что Джонас видел то, чего не должен был, но он тоже не пустил меня туда. Дверь в погреб заперта. Полагаю, это тот ключ, который носит Марина.
Он снова ложится, сцепив руки за головой.
Я подаюсь вперед.
— Ты знаешь, что задумали твои мама и папа?
Гриффон качает головой, его голос звучит, как два трущихся друг о друга камня.
— Мой отец не делится со мной своими планами. — Он замолкает на мгновение. — Если он собирается причинить вред другим, ты будешь сражаться с ним?
— Конечно, — отвечаю я без колебаний.
Тишина растягивается между нами. Я чувствую его сосновый запах, слышу ровное дыхание. Я думаю, что готова ко всему, что он скажет дальше, когда он бормочет:
— Я не позволю этого.
Я фыркаю.
— Не тебе решать.
— Посмотрим. — Он смотрит в потолок. — Какими были твои родители? Я имею в виду дома.
Смена темы застает меня врасплох, но чистое горе, которое она приносит, почти как облегчение. Я откидываюсь на кровать, подсознательно повторяя позу Гриффона.
— Папа был книжным червем, как и Джонас. Они проводили много времени, читая у огня. И он любил насекомых, соседи звали его, когда нужно было поймать и выпустить паука. — Я подозреваю, что он был из Дома Фермеров-Инсектицидов, но, конечно, мы об этом никогда не говорили. — А мама? Она была особенной, как ты знаешь. Гений в растениях и зельях, и целитель с самыми нежными руками.
— Как и ты, — его голос звучит задумчиво.
— Полагаю, что да. — Интересно, почему у меня кожа горит? — Только лучше, я думаю. По крайней мере, лучше ладила с людьми.
Яркое воспоминание всплывает в памяти. Оно заставляет меня улыбнуться.
— Папа однажды устроил для нее вечеринку, — говорю я. — У нее была тяжелая неделя. По долине гулял респираторный вирус, и мама была единственной, кто мог успокоить больных младенцев. Она спала в среднем по два-три часа в сутки, поэтому папа решил, что мы покажем ей, как она нам дорога. И не только мы, из Дома Аптекарей, но и сельчане тоже. — Я поправляю положение на кровати. — Он испек её любимые лавандовые кексы, пригласил всех, кто был свободен, и мы спрятались в гостиной. Когда мама вошла в дверь, мы все выскочили и закричали: «Сюрприз!». Кроме Джонаса. Нам было всего по пять лет, и у него тогда был дефект речи. Он прокричал: «Пёр-приз!».
Я провожу пальцем по шву простыни, вспоминая своего близнеца маленьким мальчиком и пытаясь удержать сердце в целости с помощью надежды и слез, когда вспоминаю нечто шокирующее. Ярек был там. На той вечеринке. Я думала, он никогда не заходил к нам, кроме того случая, о котором упоминал. Но я ошибалась.
— Как ты думаешь, наши родители когда-нибудь дружили? — спрашиваю я.
Гриффон выдыхает носом.
— Ты знаешь, что мой отец любил твою мать. Он этого не скрывал.
Вот только я этого не знала. Не знала до вчерашнего дня, пока он сам не сказал.
— Он был на мамином сюрприз-празднике. — Еще одна мысль приходит мне в голову: мой отец умер через несколько дней после этого.
— Похоже на правду, — говорит Грифон.
Мы молчим некоторое время.
— Что было не так с тем мясом сегодня вечером? — спрашиваю я, надеясь продолжить один из наших самых долгих разговоров с детства.
— Не узнал его. — Он прочищает горло. — Оно не было похоже ни на одно существо, которое я знаю внутри Стены.
— И ты бы знал, — говорю я, повторяя то, что он сказал мне на тренировке Стражей, — потому что ты сотни раз исходил каждый дюйм Долины во время охоты на бекасов. — У меня внутри всё обрывается, когда до меня наконец доходит, что он имел в виду на самом деле. То, что я отказывалась слышать, но не могу больше отрицать. Я медленно сажусь, пульс бешено колотится в венах.
— Ага, — говорит он, его мысли явно блуждают. — Знал бы.
— И внутри Стены нет крупных, опасных существ, — говорю я.
Его ответ звучит медленнее, слово тянется.
— Даааа.
— Кроме того, что убило моего отца.
Ответа нет. Время останавливается.
— Гриффон? — Всё еще ничего, хотя сердце колотится так громко, что трудно что-либо услышать. Мой голос звучит тонко, когда он наконец вырывается. — Ярек убил моего папу?
Я смотрю на него и вижу, как он перестает дышать. Пустота ползет под кожей.
— Я не знаю, — отвечает Гриффон, но он лжет нам обоим. — У моего отца бывает вспыльчивый характер, но я не хочу верить, что он убийца.
Я думаю о своем добром папе. Лечил всех, не причинял вреда никому. А потом о Яреке, угрюмом и злом, ненавидящем свою жену и сына. Как тьма могла оказаться сильнее света?
— Роуз? — говорит он мягко.
— Что? — я вытираю глаза.
— Я не позволю ему причинить тебе вред.
Он пытается отвлечь меня? От вероятности, что его отец убил моего?
— Слишком поздно.
Мне больше не хочется разговаривать, но мне нужно кое-что, что может дать только Грифон. Моя цель — остановить Ярека и вернуть брата, но я не дура. Если мне удастся взобраться на Стену, я знаю, что шансы на возвращение близки к нулю.
Я проглатываю эмоции, стараясь говорить спокойно.
— Но ты можешь обещать мне кое-что? Позаботишься о бабушке, если со мной что-то случится? Ты был так добр к ней сегодня вечером, так что… ты проследишь, чтобы никто её не обидел?
Его ответ звучит напряженно.
— Это мой долг как Стража.
Я пережевываю и проглатываю боль от мысли, что оставлю её.
— Но ты обещаешь?
Пауза. Затем:
— Обещаю.
— Спасибо, Гриффон.
— Ничего не случится ни с тобой, ни с ней, пока я жив, Роуз. Клянусь. — Я слышу, как он поворачивается на другой бок. — А теперь попытайся поспать. Долгое время я не могу уснуть.