ЗЕФИРА
В карете Арион устроился как можно дальше от меня. Он прислонился к дверце, укутавшись в крылья, словно в перьевое одеяло, а его голова безвольно покачивалась в такт движению на фоне роскошного синего бархата обивки. Он проспал почти целый день, лишь изредка просыпаясь, чтобы щёлкнуть пальцами в окно и заставить лошадей бежать ещё быстрее. Всёэто могло бы быть даже приятным и умиротворяющим — пока карета бешено мчалась по гладким дорогам обсидиановой береговой стены Мортии, — если бы не громкий, сотрясающий крышу храп, который то и дело вырывался из открытого рта чернокнижника. Эти звуки, казалось, рикошетили от стенок кареты, после чего забирались мне прямо в уши, подобно невыносимым песчаным крабам.
Я не могу его задушить. Я не могу выбросить его из кареты.
Поскольку умирать мне самой не хочется (да и торчать здесь с ним, когда он бодрствует, тоже удовольствие ниже среднего), мне остаётся только сидеть и пялиться на него, позволяя этому храпу медленно выжигать мои нервные клетки. Мой желудок раздражённо урчит, но я игнорирую это. За эти годы я научилась отлично справляться с голодом.
Выглянув в окно, я наблюдаю, как шестнадцать лошадиных копыт галопом несутся по тёмным дорогам, прорубленным людьми много веков назад. Через несколько недель после Падения Мортема, когда человечество решило, что мерроу — источник всего зла в мире, три оставшихся бога (Люциус, Темпестас и Хифакс) объединились с людьми, чтобы воздвигнуть колоссальные магические стены, которые до сих пор тянутся от континента к континенту. Поверху этих стен были проложены дороги — способ для людей торговать товарами, не рискуя выходить под парусами в воды мерроу. Эти стены разделили океан. Превратили одно море в четыре.
Я ахаю, когда вид дороги под нами внезапно меняется. Без какого-либо перехода обсидиан уступает место дереву.
— Она… она сделана из бруса. — Я наклоняюсь, чтобы потрогать настил, ожидая, что посажу в палец занозу. Но древесина под моими пальцами необъяснимым образом оказывается мягкой, точно хлопок. Вдох изумления застревает у меня в горле: — Как это возможно?
— «Боги». — Джасин крепко обнимает меня за талию, и я счастливо откидываюсь на его грудь. Он заправляет розовую прядь волос мне за ухо. — «Человеческий мир не так уж отвратителен. Кое-что у них получилось на славу».
— «Например, домашний водопровод».
Он ухмыляется и целует меня в шею.
— «Мы близко, Зефира. Помни, что я тебе говорил. Не делай ничего с дурными намерениями. Не допускай ни одной злой мысли».
Я смеюсь в ответ:
— «Да у меня в жизни не было ни одной злой мысли».
Оторвав голову от окна, я сползаю на сиденье, скрещиваю руки на груди и хмурюсь. Храп Ариона, кажется, становится громче с каждой секундой. Пожалуй, первое, что я сделаю, когда верну долг, — это отрублю ему нос. Потом крылья. А потом и голову.
Густые каштановые пряди скрывают его нахмуренный лоб; его челюсть почему-то сжата, даже несмотря на то, что губы приоткрываются при очередном раскате храпа. Даже во сне он не выглядит умиротворённым — словно тяжесть всего мира давит на него, и я понятия не имею, как мне пережить чары этого острова и при этом не фантазировать о том, как я обезглавливаю этого чернокнижника. Как не мечтать о том, чтобы перерезать нашу связь и столкнуть его в море.
И как… как не думать о Джасине.
Его имя с корнем вырывает запёкшуюся корку с моей раны в груди, и из неё едва не вырывается рыдание. Боль кажется такой же острой, как и восемь лет назад.
— «Я могу помочь тебе, дорогая». — Странный водяной наблюдает за мной со своей бушующей волны, пока грозовые тучи сгущаются над головой. Гремит гром. Дождь крупными, резкими каплями бьёт меня по щекам. Совсем как слёзы. — «Я могу вернуть его. Ты ведь этого хочешь, не так ли?»
Я смотрю вниз на Джасина. На его прекрасное лицо. На его искалеченное тело. На кровь на моих руках. Этого не должно было случиться. Это была нелепая случайность — всего одна грёбаная глупая ошибка. Это моя вина, и теперь он… его больше нет.
— «Да». — Моё сердце разлетается вдребезги, и меня бьёт дрожь. Я не могу перестать дрожать. — «Я хочу именно этого».
— «Тогда иди ко мне».
Слёзы обжигают глаза. Упомянуть библиотеку при Арионе было верхом глупости. Я не хочу видеть эти деревья, лесистый берег, болотные рогозы и лилии, не хочу видеть лавки, к которым Джасин тащил меня за руку по пути. Я не хочу помнить его смех или то, как быстро всё это рухнуло.
Подтянув ноги к груди, я снова бросаю взгляд наружу. Деревянная стена манит изумрудными пихтами, выстроившимися вдоль дороги, а серебряная нить покачивается под порывами нового, прохладного зимнего ветра. Всё осталось точно таким же. И всё стало так мучительно другим. Я закрываю глаза, чтобы больше ничего не видеть. Мне нужно сосредоточиться. Изгнать воспоминания, страхи и сожаления. Если хоть одна дурная мысль закрадётся мне в голову, когда мы ступим на остров, я гарантирую нам обоим смерть в том самом месте, где когда-то обрекла Джасина на вечное проклятие.
Колдун уже однажды разрушил мою жизнь.
Я не могу позволить ему сделать это снова.
***
Когда мы выходим из кареты и ступаем на влажную почву Изумрудных островов, я натягиваю на лицо преувеличенно восторженную улыбку, заставляя свои глаза казаться широко раскрытыми и жизнерадостными. К несчастью, остров выглядит в точности так же, как и восемь лет назад, словно я откопала капсулу времени и теперь живу внутри обломков прошлого, которое так отчаянно пыталась забыть. Слева от меня — рыбацкая хижина, в которую Джасин затащил меня, чтобы сорвать мой короткий чёрный парик и зацеловать до беспамятства. Прямо по курсу — рынок, вырезанный в дуплах дюжины раскидистых ив, где мы с Джасином выменивали фрукты на оторванные пуговицы и мусор из карманов. А позади меня, в стороне от порта, на самом скалистом краю острова, всего в паре дюймов от моря — место, где дриада вырвала корни из земли и убила его. Тёмные, извилистые мысли шныряют по закоулкам моего разума, но я прогоняю их, каждую до единой, и улыбаюсь ещё шире. Сильнее.
Арион косится на меня, испустив ошарашенное проклятие:
— Во имя Мортема, что ты делаешь? У тебя нелепый вид.
Я медленно поворачиваюсь, обнажая зубы в самой дружелюбной улыбке, на которую только способна:
— Думай о хорошем, чернокнижник. — Мне до безумия хочется добавить: «если у тебя вообще есть хоть одна приличная мысль», — но неважно, что я сдерживаюсь. Чары острова всё равно всё слышат. Изумрудный навес над нашими головами шевелится — едва заметно, но этого достаточно, чтобы острые ветки нацелились мне прямо в макушку. Предупреждение. Угроза.
Я сглатываю.
Думай о хорошем, думай о хорошем, думай о хорошем.
Ариону удаётся выдавить подобие улыбки, хотя это действие, кажется, причиняет ему физическую боль:
— Какой чудесный сегодня день, — лжёт он сквозь зубы.
Я киваю:
— Просто прелестный.
Я подавляю боль в груди, делая вдох сквозь удушливые призраки прошлого. Восемь лет назад. Тогда я была совсем другим человеком. Ребёнком. А теперь — даже когда я улыбаюсь, смеюсь и притворяюсь ради безопасности на этом острове — я всего лишь призрак. Джасин возненавидел бы ту, кем я стала.
Я сама ненавижу ту, кем стала.
Эта мысль выбивает почву у меня из-под ног сильнее любой другой, и мои колени едва не подкашиваются прямо там, на усыпанной листьями улочке рынка. Арион тянется, чтобы подхватить меня, с ходу нарушая моё главное правило, но я отскакиваю от него и врезаюсь спиной в грубую кору дерева.
— Что случилось? — Его взгляд резко устремляется вверх, а крылья раскрываются шире, закрывая нас от глаз многочисленных прохожих. — Что происходит?
— Я не… мои мысли… — выдавливаю я сквозь участившееся дыхание.
Я не могу перестать видеть окровавленное тело Джасина. Не могу перестать думать о том, что случилось бы, если бы я напала на ту дриаду первой. Если бы я вцепилась в это место своими когтями и разнесла его в щепки.
И стоило мне об этом подумать, как дерево за моей спиной приходит в движение. Тонкие ивовые ветви обвивают мои запястья и резко выворачивают их. Я шиплю от внезапной вспышки боли, пытаясь вырваться. Арион делает шаг ближе, и ветви принимаются опутывать и его лодыжки тоже. Его взгляд темнеет:
— Думай о хорошем, Зефира, — приказывает он.
Но я не могу. Я н-не могу…
Ветка обвивается вокруг моей шеи, словно петля.
Чёрт, чёрт, чёрт.
— О, клянусь петуниями, прекрати это, Чешир!
Странный, певучий акцент раздается из-за крыльев Ариона. Тот едва успевает уклониться в сторону, как к дереву подковыривает бледный, приземистый человечек и с ходу огревает ствол лавандовым зонтиком.
— Плохое дерево. Плохое. — Он вздыхает и бьёт его ещё трижды, после чего выуживает из своего клетчатого кармана опасную бритву и направляет её на… на меня.
Твою мать.
Я дёргаюсь, сражаясь с ветвями, которые уже врезаются в мою кожу, судорожно призывая на помощь любую счастливую мысль, которая когда-либо приходила мне в голову. Морские коньки в румянах. Тромбоны из рыб-ежей. Колдун, у которого выпустили кишки и сняли кожу.
Ветви тут же ослабляют хватку, но это уже не имеет значения. Человечек ловко поддевает бритвой древесные путы и с легкостью перерезает их.
Он ухмыляется, глядя на моё ошарашенное лицо:
— Чешир — совсем ещё молодая дриада. Она более чувствительна к негативным мыслям, чем остальные. Простите её, она ещё только учится. — Он хлопает ладонью по стволу, и дерево издает шуршащий, шелестящий смешок. Я перевожу взгляд с одного на другое, не зная, что сказать, но он избавляет меня от необходимости отвечать, спрашивая: — Вы ведь не из здешних мест, верно?
Арион счищает остатки вялых веток с моей шеи и запястий, пока мужчина лучезарно улыбается нам. Он убирает бритву, достает монокль, прижимает его к левому глазу и издает абсурдно-театральный возглас:
— О боги! Неужели вы… неужели вы потерпели кораблекрушение? Вы выглядите так, словно вас целиком проглотил кит, а затем выплюнул на наш берег! — Он подкручивает свои густые белые усы и кривится, заметив вызывающе голую грудь Ариона. — Без рубашки! Без рубашки на островах? Так не пойдёт. Это решительно никуда не годится. Вы должны пойти со мной. Живо. Живо, живо!
Я медленно качаю головой:
— Всё в порядке, нам не…
— Я настаиваю! — требует мужчина, и его голос звучит на порядок резче, чем секундой ранее. И эти его усы… они закручиваются над улыбкой, в которой сквозит что-то почти зловещее. Моя тень встает дыбом от этого тона и этого вида, сердце уже пускается вскачь. Дело плохо.
Но…
— Моя прелесть, ты слишком красива, чтобы разгуливать по острову в этих лохмотьях, — говорит мужчина. — Среди этого зелёного леса ты будешь торчать как нарыв на пальце. — Он ухмыляется, и его выражение лица больше не кажется зловещим.
Возможно, оно никогда таким и не было.
Возможно, я просто окончательно теряю рассудок.
Арион настороженно переводит взгляд с меня на незнакомца, изучая моё лицо так, словно главной проблемой здесь являюсь именно я. А вовсе не этот человек. Этот милый человек, который, судя по всему, всего лишь хочет нас одеть. Я снова трясу едва соображающей головой, пытаясь остановить поток негативных мыслей, и вместо этого заставляю себя сосредоточиться на стоящем перед нами мужчине. Просто человек. Он кажется знакомым — в той же мере, в какой знакомым здесь кажется абсолютно всё. Его лысая голова отражает солнечный свет, пробивающийся сквозь тысячи ивовых ветвей; яркий зелёно-пурпурный клетчатый плащ свисает с его худощавой фигуры, а ступни — босые, широкие и покрытые жуткими мозолями. Я заставляю себя не думать о том, как отвратительно это выглядит. Я думаю о том, как я рада, что он спас меня.
— Спасибо, — выдавливаю я сквозь натянутую улыбку. — За то, что не дали дереву убить…
Он прижимает кончик своего зонтика к моим губам:
— Ни слова больше! Мысли о… сама знаешь о чём, очень сильно ранят Чешир.
Я знаю. Я знаю это слишком хорошо. Смерть. Я улыбаюсь ещё сильнее, упираясь губами в его зонтик, и он наконец расслабляется, издавая преувеличенный вздох облегчения:
— Вам и вашему благородному кавалеру негоже разгуливать здесь, сверкая голыми конечностями. На острове довольно прохладно…
Арион делает шаг вперёд:
— Всё в порядке. Нам не привыкать…
— Глупости! Встречают по одёжке! — Усач подхватывает меня под руку и тащит за собой, увлекая нас по тропинке с поразительной, почти эльфийской скоростью, прежде чем я успеваю сообразить, что происходит. И прежде чем я успеваю оказать сопротивление. — Вам крупно повезло, знаете ли. Я — Джеральд. Да-да, тот самый Джеральд из лавки «Изысканные наряды Гарольда и Джеральда». Для меня будет величайшим удовольствием подобрать для вашего визита что-нибудь подобающее. Я одеваю здесь абсолютно всех. Нравится им это или нет.
По крайней мере, маскировка Ариона, судя по всему, работает безупречно. Этот человек — Джеральд — кажется, совершенно не шокирован моими русалочьими волосами или крыльями чернокнижника Ариона, что означает лишь одно: он их попросту не видит. Впрочем, это не отменяет того факта, что ситуация превращается в сплошную головную боль. У нас нет времени на Джеральда, и уж тем более на Гарольда с их изысканными нарядами. Чем меньше времени мы проведём здесь, тем лучше, ведь нам ещё нужно ограбить библиотеку…
Ближайшее к нам дерево издает глухой стон, приподнимая корни, словно собираясь раздавить меня подошвой. Джеральд хмурится и тоже награждает его ударом своего зонтика, увлекая меня за собой еще быстрее:
— Эти занудные дриады. Клянусь, иногда они не могут отличить верх от низа, а право от лева, не говоря уже о том, что большинство сторон — это одна и та же сторона, если только вы не находитесь на противоположной стороне. Как ваши имена, мои прелести?
За потоком бессмыслицы, которая со скоростью горного ручья изливается из его уст, уследить чрезвычайно трудно. Почти так же трудно, как поспевать за его шагом.
— Э-э, прошу прощения? — Арион следует за нами, легко перешагивая через опавшие листья, ветки и жёлуди.
— Ваши имена, — настаивает Джеральд. — Я не могу называть вас «моими прелестями» в присутствии моей самой главной и истинной прелести.
Не успев вовремя прикусить язык, я выпаливаю:
— Я Зефира.
В ту же секунду Джеральд бесцеремонно проталкивает меня сквозь дупло огромной ивы, и я кубарем влетаю в лавку, до потолка заваленную дорогими тканями и ярким текстилем. Внутри нас дожидается ещё один мужчина, смахивающий пыль сначала с невесомых занавесок, а затем с висящего на карнизе гудящего шмелиного улья. Его тёмно-каштановая голова блестит точно так же, как у Джеральда, хотя на его лице нет ни единого волоска, а одет он в разные чулки и пушистый халат. Услышав шаги Ариона, он резко оборачивается, приветливо машет рукой, после чего его взгляд останавливается на мне.
— Ну надо же, надо же, — произносит он с плутовским выражением лица. — Поглядите только, что принесло приливом из камышей.
Я молчу.
Я просто физически не могу ничего сказать.
Потому что Джеральд в этот же самый момент поворачивается ко мне, тычет кончиком зонтика мне в живот и выдаёт:
— Зефира! Ха! Так и знал, что я тебя помню!