АРИОН
До Русалочьих войн прибрежные дворцы служили местами убежища и мира.
Высеченные из известняка, украшенные раковинами и моллюсками, эти огромные башни гнездились на небольших островках и мелководьях между четырьмя королевствами и четырьмя морями. Раньше здесь, у самой кромки воды, человечество заключало договоры и обменивалось товарами со всего света. Однако после войн эти места превратились в уродливые руины. Башни позора и сожаления, оставленные гнить под ударами буйного, окровавленного моря.
Сегодня прибрежный дворец Мортии — это место, где я задушу русалку голыми руками.
В ту же секунду, как мои сапоги касаются камня, я швыряю демона на землю. Прижав ладонь к груди, я силой магии исцеляю свои лёгкие и желудок изнутри, испаряя каждую каплю оставшейся соленой воды и желчи. Она едва не утопила меня. Я стискиваю зубы, чтобы не зарычать, мысленно благодаря богов за то, что мой резерв магии успел почти полностью восстановиться за те мгновения, пока я был без сознания.
Я собираюсь её прикончить.
Зефира прижимается к земле; её бирюзовый хвост обвился вокруг острого валуна, обнаженная грудь тяжело вздымается, а розовые волосы облепили лицо, шею и позвоночник. Дикие волны бьются о скалистый остров, осыпая её яростными брызгами. Однако она не шевелится, продолжая держаться за валун дрожащими руками.
— Если… ты… ещё… хоть раз, — выплёвывает она с шипящей яростью, — подхватишь меня… и потащишь по воздуху, я скормлю твои глазные яблоки чайкам.
Я шагаю вперёд, не в силах скрыть безудержный гнев в своих тяжёлых, твёрдых шагах. Мои крылья уклоняются от яростной волны — я держу их сухими, предварительно испарив влагу с каждого отдельного пёрышка, — а затем распахиваются во всю ширь, отбрасывая на неё огромную тень. Она косится на меня, отрывая подбородок от камня; в её ярком сине-зелёном взгляде застыло отрешённое выражение. Остатки паники.
Я видел её лицо перед тем, как вытащил её из моря. Оно было искажено таким ужасом, какого я не встречал со времён… со времён своей юности.
— Птицелов, сожранный чайками, — бормочет она на рваном выдохе. — Прекрасная ирония, тебе не кажется?
Мои крылья топорщатся — правое едва не сбивает её с ног, но в последний момент она откатывается в сторону. Прижавшись спиной к валуну и больно впиваясь ногтями в камень, она свирепо смотрит на меня:
— Я знаю, что ты умеешь говорить, птицелов. У тебя не было проблем с тем, чтобы командовать мной минуту назад.
Я изучаю её прищуренным взглядом. Её сердце бешено колотится под рёбрами. Чешуя — сотни, если не тысячи чешуек — искрится ниже пупка, а кончик хвоста бьёт по прибою, пока вода каскадом стекает по её покрытому шрамами телу. Змея, выползшая прямо из Бездны, чтобы преследовать меня. Её тонкая талия переходит в соблазнительные изгибы, но она не стыдится своего обнажённого тела, не пытается поправить клочья туники, запутавшиеся в чешуе. Волосы прикрывают большую часть груди, и она кладет изящную ладонь на живот, когда очередной сухой позыв к рвоте сотрясает её.
Она уязвима.
— Ну? — выплёвывает она, проводя той же ладонью по сочным губам.
Мой взгляд снова возвращается к её глазам.
— Я выбираю, каким способом лучше убить тебя. — Пусть я и не блюю, как неотёсанный зверь, мой голос стал грубее и глубже после последних десяти минут пыток. Горло всё ещё жжёт от соли. Это придаёт угрозе особенно зловещее звучание. — Возможно, я вскрою тебя по позвоночнику. Или пронжу твоё горло, как сделал с остальными. А может, я буду медленно выдавливать из тебя жизнь, точь-в-точь как ты собиралась сделать со мной.
Она бросается вперёд без предупреждения, щёлкая зубами, словно пытаясь укусить меня за ногу, но мои крылья реагируют ещё быстрее. Они приподнимают меня в воздух, унося из зоны досягаемости, и опускают с другой стороны от неё. Рычание зарождается глубоко в моей груди от её глупости, её безрассудства. Она, похоже, ещё не осознала своего нового положения — она может быть чудовищем, но я гораздо хуже.
Прежде чем она успевает поднять голову, я опускаюсь на корточки позади неё, смыкаю пальцы на её горле и рывком закидываю её голову назад, заставляя встретиться со мной взглядом. Её глаза вспыхивают ярче от моей властной хватки, в них горит абсолютное возмущение вместо страха.
— Тебе следовало бы молить о пощаде, — шепчу я ей на ухо. Ведь она точно так же держала меня под водой, пока море заполняло мои лёгкие. Она обвила меня своим хвостом в извращенных объятиях. Теперь этот хвост бьёт меня по боку, тяжело, как молот, но я не сдаюсь, продолжая смотреть на неё с явной угрозой насилия. Она ещё не понимает, но скоро поймёт. Я спас ей жизнь. Я вытащил её из лап того дерьма, что только что напало на нас, и принёс сюда, в безопасность. Она принадлежит мне.
Вместо страха она лишь смеётся — мелодичный звон разносится по прохладному ветру, и моя челюсть каменеет.
— Ты думаешь, ты первый мужчина, который мне угрожает?
Нет, так не думаю.
— Я думаю, что прямо сейчас я держу твою жизнь в своих руках.
— Насколько я помню, за нами обоими охотится всё королевство Мортия. И я нужна тебе, забыл? Ты только что спас меня. Снова, — выплёвывает она, словно это оскорбление. — Сомневаюсь, что ты убьёшь меня теперь.
Она действительно была мне нужна. Когда она падала в петлю на конце этой верёвки, мне нужно было спасение.
Но это было до того, как грёбаная русалка попыталась меня утопить. Кто знает, когда она попробует снова? Именно когда, а не если. Всё, что Зефира из Силь доказала за последние два часа — это своя изменчивая, лживая натура. И, возможно, я сам был глупцом — глупцом, раз вообще подумал, будто мерроу может мне помочь.
Я отпускаю её так резко, что она падает вперёд, со стоном ударяясь о валун. Фантомный клинок срывается с моих пальцев — лезвие из тонкого, как бритва, дыма — и прижимается к нежной коже на её шее. Пытаясь говорить ровно, я произношу:
— Говори, где Абисс. На этот раз точные координаты, или я перережу тебе глотку прямо здесь и сейчас.
Она усмехается, её глаза блестят злобой, но она благоразумно не двигается.
— Как будто ты не убьёшь меня в ту же секунду, как я всё расскажу.
— Риск, на который тебе придётся пойти.
Фантомный клинок сильнее вдавливается в кожу для убедительности, оставляя тонкую красную линию крови.
На этот раз она всё же отстраняется от валуна с резким вздохом, её хвост подворачивается под неё, чтобы удержаться в вертикальном положении, а лезвие неохотно следует за ней. Прищурив глаза, она касается маленького алого следа.
Проходит несколько секунд, пока она смотрит на кровь на своём пальце, — а затем она снова смеётся. Мои зубы сжимаются так сильно, что едва не трещат.
— Ты действительно тупой, — говорит она.
Я тянусь вперёд, чтобы схватить её — сломать ей шею и заткнуть навсегда, к чёрту сердце Мортема, — как вдруг мои крылья топорщатся. Они улавливают укол боли раньше меня, оборачиваясь вокруг моего тела с каким-то странным рвением, словно пытаясь… словно призывая меня на что-то посмотреть. Мои брови хмурятся от этой жалящей боли. От ощущения струйки тёплой жидкости, которая следует за ней. Всё ещё глядя на Зефиру, я поднимаю руку к шее в зеркальном жесте, и мой палец оказывается в крови.
Я смотрю на него.
Она смотрит на меня.
Что. За. Чертовщина. Исказив рот, я пытаюсь стереть это наваждение — точнее, пытаюсь стереть кровь, но порез на моём горле остаётся. Я всё ещё чувствую его там, тупое жжение, и когда ещё одна капля крови срывается у Зефиры, то же самое происходит и у меня.
Мой взгляд мгновенно переносится на её лицо, ища ответы. Думая. Но… нет. Мои челюсти каменеют. Какую бы магию она ни использовала, я не позволю этой проклятой русалке взять надо мной верх.
— Ты действительно думаешь, что капли крови достаточно, чтобы остановить чернокнижника?
— Я думаю, тебе стоит обратить внимание на то, почему ты истекаешь кровью. — Она переводит взгляд с её горла на моё, на наши одинаковые раны. — Если убьёшь меня, то лишь погубишь самого себя.
— Лгунья. — Магия закипает в моих венах — буйство молний под кожей, — и я высвобождаю её с коротким выдохом, нанося ей ещё один порез, на этот раз на правой руке. Она шипит от боли. И я тоже.
Потому что моя правая рука… она начинает кровоточить одновременно с её рукой.
Чёрт.
— Ты вообще знаешь, что значит спасти жизнь мерроу? — Она наклоняет голову, и влажные волны волос каскадом спадают на её плечи, грудь и вниз, к тонкой талии, пока её взгляд горит безудержным снисхождением. — Ты знаешь, что значит украсть добычу у твоего любимого Мортема?
Я не отвечаю. Не могу — потому что я не имею ни малейшего, чёрт побери, представления, о чём она говорит, а не знать… это неприемлемо. Это лишь разжигает во мне желание убить её ещё сильнее.
— Конечно же, ты не знаешь. Человечество уничтожило большую часть знаний, которыми мы с вами делились. — Она машет рукой в сторону прибрежного дворца. От башни теперь осталась лишь полуразрушенная известняковая лестница и открытые обломки разбитого здания, похожие на расколотую и растоптанную яичную скорлупу. Но это не имеет никакого отношения к Зефире или её народу.
— Мерроу связаны с волнами, морями, лунными отливами и приливами, с движением воды в каждом живом существе. Жизнь. Наша магия связана с жизнью. Спасение русалки дарует тебе частицу магии, текущей в её венах. Совсем немного, и лишь до тех пор, пока долг не будет погашен, но этого достаточно, чтобы связать тебя. Чтобы… связать нас. — Она глубоко вздыхает, и остатки веселья исчезают, когда она хмурится. — Ты спас мне жизнь, Арион, и теперь… — Она тяжело сглатывает, её пальцы впиваются в камень. — Теперь у тебя в долгу. Твоя кровь — моя кровь. Мы как одно целое, пока долг не будет возвращён, и я не спасу твою жизнь.
Я уже качаю головой:
— Бред собачий. — Потому что она лжёт. Она обязана лгать. — Я никогда ничего подобного не читал, никогда не слышал…
— Часто ли ты спасал мерроу от внезапной смерти в последнее время? Или, может, кто-то из твоих собратьев спасал? — Она выплёвывает это слово, затем подбирает камень и швыряет его в меня. Моё крыло с лёгкостью отбивает его, после чего возмущённо взъерошивается. — Если бы ты просто позволил мне спасти тебя, когда ты тонул, этого бы не случилось…
— Если бы я доверился тебе, мы бы сейчас переваривались в кишечнике какой-нибудь акулы. Ты была беспомощной, бесполезной, и тебе повезло, что у меня хватило магии, чтобы вытащить нас.
Она скалит зубы в очередном рычании, но я игнорирую это. Я игнорирую её, отворачиваясь, чтобы обдумать эту новую информацию. Как бы мне ни хотелось отмахнуться от её объяснений как от очередного обмана, я не могу игнорировать то, что моё горло и рука всё ещё горят. Я не могу игнорировать собственную кровь.
Паршивая русалка. Мои колени сводит от напряжения, когда я разворачиваюсь; в груди ноет от дикого желания швырнуть её обратно акулам. Мне не следовало вытаскивать её из петли. Мне следовало смотреть, как её вешают. Я мог бы найти другой путь к Абиссу — мог бы провести больше исследований, провести следующую неделю за чтением чего угодно, прочесать все карты и поэзию. Загадки. Ответ всё ещё мог крыться в одной из них. Я мог бы найти его и без Зефиры. Я мог бы дождаться, пока мне попадётся другая русалка, ещё не убитая королём или его людьми, русалка, готовая — нет, вынужденная — работать на меня.
Дрожь проносится по моему позвоночнику, и я заглядываю под тунику, где паутина чёрных вен расходится во все стороны от сердца. Смертоносное прикосновение уже добралось до брюшного пресса. У меня нет ещё одной недели.
У меня нет другого выбора. Мне нужно найти сердце Мортема.
Она нужна мне.
Я предал своё королевство, нарушил клятвы, сбежал из дома. У меня больше нет времени искать другой путь, другую мерроу, что-либо другое. Я умираю. Я умираю, и есть только один путь вперёд.
Мне придётся положиться на русалку, которая меня уже однажды предала.
Она всё ещё свирепо смотрит на меня, переводя взгляд с моих ран на мои крылья, словно сама что-то взвешивает. Мне абсолютно насрать, что именно и что она чувствует — горит ли её горло так же, как моё, или костная усталость тоже навалилась на неё.
Нет. Если это сработает, мне нужно, чтобы она поняла. Мне нужно, чтобы она знала — без тени сомнения, — что ей больше не удастся меня обмануть.
Я здесь главный. Я всё контролирую.
И я растрачу все остатки своей силы, чтобы доказать это, даже если это убьёт меня раньше, чем она успеет сделать это сама.
Мои крылья, должно быть, согласны со мной, потому что левое резко вытягивается вперёд и вздёргивает её подбородок вверх с большей силой, чем необходимо. Оно дрожит, как кулак перед её лицом, словно предупреждая, напоминая о том, что произойдёт, если она попытается предать нас снова. Я чувствую этот удар по подбородку так, словно он пришёлся по мне самому. К счастью, я привык к боли. Игнорировать этот свежий укол раны для меня так же просто, как дышать.
Зефира, однако, отпрянула с отвращением, отбивая крыло в сторону. Мерзкая дрожь пробегает по моему позвоночнику от этого прикосновения.
— Как ты мог заметить, — огрызается она, — на моём теле нет этих дурацких перьев. Так что если я вырву их из твоих крыльев, мне может быть совсем не больно. Кровоточить будешь только ты.
Я не уверен, что верю в это. Я скалю зубы в улыбке, представляя её сломленной и окровавленной:
— Это тот риск, на который ты готова пойти?
— Ударь меня ещё раз и узнаешь. — Её ногти скребут по камню, выбивая гальку и ракушки, пока она готовится к новому броску. К атаке. Я вижу это в её глазах — жажду крови. Ярость. Она ненавидит всё это так же сильно, как и я, и — как и в камере — она не умеет скрывать свои эмоции. Они тлеют в её взгляде, каждая из них.
Что, гипотетически, должно облегчить контроль над ней. И раз уж она у меня в долгу… возможно, я смогу обернуть это в свою пользу.
Я скрещиваю руки на груди:
— У моих крыльев своя голова на плечах. Не думаю, что им понравилось тонуть.
— Своя голова на плечах? Что за херь это значит?
Мои крылья содрогаются, раскрываясь во всю ширь под её критическим взглядом, и это движение отзывается глубокой болью между лопатками. Я чувствую её всем своим нутром, хотя эта боль более привычна, чем любая другая. Мои крылья на данном этапе ничем не отличаются от остального тела, за исключением того, что они гораздо более своенравны, чем любая обычная конечность.
— То есть это не ты… двигаешь ими?
Я пожимая плечами, и перья топорщатся:
— Нет.
— Как…
Маховые перья вытягиваются вперёд, прижимаясь к её губам, заставляя её замолчать под слоем золота и слоновой кости. Она яростно отмахивается, отползая назад на своём хвосте, словно её собственная чешуя была чем-то менее оскорбительным. Менее отвратительным.
— Мы не любим говорить об этом, — произношу я, пока она убирает белую пушинку со своих губ.
Она вытирает рот тыльной стороной ладони, выглядя так, будто её сейчас снова вывернет:
— Вы оба сумасшедшие.
— Сказала мерроу.
Она усмехается:
— Я бы вырвала твои ногти из ногтевого ложа прямо в эту секунду, если бы это не причинило боль и мне тоже.
— Да, — произношу я монотонно, — ведь я спас твою жизнь. — Она продолжает свирепо смотреть на меня, но мне абсолютно плевать. — Почему — если ты должна мне долг жизни — я истекаю кровью, когда ранят тебя?
— Мы что, пытаемся сейчас научно проанализировать дар божества? — Она закатывает глаза к небесам с ещё более преувеличенным снисхождением, и, боги, я бы с удовольствием сомкнул руки на её горле. — Возможно, потому, что долг жизни невозможно вернуть, если должник будет мёртв. Мы связаны, придурок. Конечно, если хочешь перерезать мне глотку, чтобы доказать обратное — милости прошу.
Она вытягивает шею, натягивая свежий порез и обнажая воспалённый розовый след от петли. Он уродует её кожу наряду с дюжиной — сотней — мелких серебристых шрамов. Они мерцают на её золотистой коже, на руках, спине, животе.
Интересно.
Но эти шрамы — не то, что я могу использовать сейчас. Мне нужно разобраться в тонкостях этого долга и понять, действительно ли он так глубок, как она утверждает. Мы оба истекаем кровью в унисон. Её боль стала моей болью, но единственный способ узнать наверняка -убедиться, что всё это реально, а не просто манипуляция мерроу — это магия. Моя магия.
Я прижимаю кулак к сердцу, закрываю глаза и делаю вдох. Моя магия откликается мгновенно, словно только и ждала этого момента, почти с охотой проносясь сквозь рёбра. Но я не морщусь от этой сногсшибательной боли. Я не стону и не сгибаюсь пополам, как умоляет моё тело. Вместо этого я открываю глаза и раскрываю ладонь. Зефира ругается, её глаза округляются, и она отползает назад, прочь от меня. Прочь от этого.
Однако она не может сбежать. Никто из нас не может.
Мы действительно связаны.
Светящаяся серебряная нить — миллион сверкающих капель морской воды и алмазов — соединяет моё сердце с её. Доказательство долга жизни. Доказательство связи.
Чёрт.
— Нет, — хнычет она. Её пальцы обхватывают серебряную нить, и она дёргает за неё. Моё сердце замирает, и воздух с шумом вырывается из лёгких. Инстинктивно я тяну нить обратно к себе, и она с выдохом хватается за грудь: — Нет, нет, нет. — По какой-то причине — хотя это лишь физическое воплощение истины, которую она и так знала, — сейчас она выглядит полностью паникующей. Вопреки здравому смыслу, я подхожу ближе к ней. Серебряная связь укорачивается с уменьшением расстояния.
Она в ужасе смотрит на неё.
— Я прикована к тебе. — Её голос срывается на шёпот, прерываясь на этом слове. Прикована. Она лихорадочно качает головой, впиваясь ногтями в нить, и я морщусь от этого ощущения. Каждое колебание чуждое, неестественное. Она, похоже, согласна со мной, натягивая её ещё сильнее. Притягивая меня ближе. — Заставь… заставь это исчезнуть. — Когда я не отвечаю на её выпад мгновенно, она шипит: — Я сказала, убери это! Живо!
Свирепо глядя на неё, я зажимаю нить в кулаке и приказываю ей исчезнуть. Но магия в моей крови… на этот раз она мне не подчиняется. Растерявшись, я пробую снова. Теперь магия обжигает меня, проходя сквозь связь, но вместо того чтобы исчезнуть, нить лишь затвердевает на ощупь. Серебро сияет между нами. Яркое и непреодолимое.
Зефира смотрит на него с явной враждебностью:
— Почему это не работает? Почему оно всё ещё здесь?
— Это не имеет никакого отношения к моей магии, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Это полностью твоя вина. Я лишь вызвал физическое доказательство связи, а теперь…
— А теперь?
Я заставляю себя произнести это, ненавидя каждое слово:
— А теперь я, похоже, не могу убрать его обратно.
Её челюсть сжимается, и решимость вспыхивает в её взгляде за долю секунды до того, как она бросается вперёд. Я не успеваю приготовиться — мне это и не нужно. Она бросается на меня и сбивает на землю; её руки смыкаются на моём горле, а ногти впиваются в кожу. Её тело прижимается к моему. Серебряная нить пульсирует светом, связывая нас узлами, пока она пытается выдавить из меня жизнь. Пока она вместо этого выдавливает жизнь из нас обоих.
Она кашляет — хрипит — там, где я держусь. Я не издаю ни единого, мать его, звука. Вместо этого я перемещаю руки на её покрытые чешуей бёдра; их солоноватая влага впитывается в мои пальцы, пока она замирает надо мной, её взгляд дикий и отчаянный. Её хватка не ослабевает до тех пор, пока в моих глазах не темнеет, а лёгкие едва не лопаются. Тогда, и только тогда, она наконец отваливается от меня в сторону.
Приходя в себя с болезненными вдохами, она смотрит на меня. На непоколебимую нить.
— Ну вот, — заявляет она слабо. — Я могла бы убить тебя прямо сейчас, но не сделала этого. Я спасла тебя. Долг возвращён.
Я провожу тёплой ладонью по горлу, успокаивая лёгкие короткими вспышками магии, пока снова не получаю возможность глубоко вдохнуть. Затем, настолько спокойно, насколько могу, я произношу:
— Похоже, это не считается, если ты сама и была той, кто пытался меня убить. — Мои зубы ноют, когда челюсть снова каменеет. — Это уже второй раз, русалка. Будь я менее великодушен, я бы наказал тебя за это.
Она едва не смеётся в ответ:
— Наказал бы сам себя?
— Да. — Без колебаний. Если бы на кону не стояло сердце Мортема — если бы на кону не стояла моя жизнь, — я бы не торопился. Она бы умоляла, кричала днями, может, даже неделями, и я бы упивался этой болью.
Зефира, должно быть, понимает это, потому что она отползает на дюйм назад и переводит взгляд с моря на серебряную нить. Между дикими волнами и мной.
Я наматываю нить на пальцы один раз, другой и подтягиваю её ближе к себе:
— Если ты сбежишь, я тебя найду.
Она нерешительно касается нити, её тело дрожит, когда очередной всплеск воды осыпает её холодной, влажной солью.
— Я в курсе. — Она изучает свои пальцы, то, как они светятся в серебряном сиянии связи, прежде чем отпустить её, чтобы оттереть кровь из-под ногтей. — Я пытаюсь решить, стоит ли убийство тебя потери моей собственной жизни.
Хотя я переставляю ноги, готовясь к драке — обычно она предупреждает гораздо реже, — она громко вздыхает и произносит:
— Не переживай, чернокнижник, я слишком ценю этот мир, чтобы разбрасываться собой. Это будет мрачный день для всех, когда Зефира из Силь перестанет существовать. — Она отбрасывает волосы назад уверенным движением, выдавливая ухмылку. — К тому же у меня полно врагов. Я бы предпочла сначала посмотреть, как мучаются они, прежде чем откинусь сама.
— Я потрясён.
Она свирепо смотрит на меня:
— Ты в этом списке, чтоб ты знал.
— Я так и думал.
— Хммф.
— Тебе обязательно всегда оставлять последнее слово за собой?
— Тебе обязательно всегда оставлять последнее слово за собой? — передразнивает она меня, оставаясь такой же невыносимой, как и всегда.
Возможно, вместо того чтобы душить её в конце всего этого, я начну с того, что вырву ей язык. Я сдерживаюсь, чтобы не сказать ей об этом вслух, вместо этого наблюдая, как её хвост бьёт по выбоине в камне. По воде внутри неё. Это движение кажется отстранённым, почти ленивым, словно у её хвоста тоже своя голова на плечах — пока рука Зефиры медленно не опускается, чтобы присоединиться к нему. Хотя её взгляд остается далёким, затуманенным, она впитывает соль и море с придыханием. Тихий вздох удовлетворения, который она, скорее всего, даже сама не заметила.
Однако я его услышал.
Этот вид, этот звук заставляют моё тело напрячься. Мои руки сжимаются в кулаки. Даже крылья сжимаются, отодвигаясь от неё. Свежая волна отвращения проносится во мне, сменяясь отголоском чего-то другого. Чего-то худшего. Чего-то, что я не смею назвать по имени, когда её бирюзовые глаза заостряются и переносятся на меня, а серебряная нить пульсирует внезапным расплавленным теплом. Чёрт. Это… неожиданно. Я открыто встречаю её взгляд, отказываясь признавать это. Отказываясь подчиняться тошнотворному уколу стыда, который следует за этим.
Зефира из Силь красива, да. Было бы глупо отрицать то, что видит каждый. Но она также демон. Воровка. Лгунья.
И — несмотря на её тихий вздох — она не имеет надо мной никакой власти.
Магия всё ещё бурлит под моей кожей, неудовлетворённая. Не в силах выносить вид этого хвоста больше ни секунды, я иссушаю солёную воду с её чешуек одну за другой — отдельными, концентрированными вспышками тепла, жара, а затем холода, — пока они не исчезают. Пока она снова не становится похожа на человека. Если бы у людей росли густые, блестящие розовые волосы до самого греховного изгиба талии.
Я хмурюсь от этой незваной мысли.
Глаза Зефиры округляются, когда появляются её ноги. Хотя она напряглась, когда процесс только начался, словно ожидая, что я начну сдирать с неё кожу, теперь она расслабляется, пусть и медленно. Шевеля пальцами ног, затем щиколотками, она произносит потрясённым голосом:
— Это было не больно.
Я отвожу взгляд:
— А ты ждала, что будет больно?
— Я ожидала, что ты будешь пытать меня, да.
Слишком раздражённый, чтобы отвечать, я заканчиваю иссушать соль из луж на островке, за считанные секунды превращая океанскую воду в пресную. Мой желудок скручивается от напряжения, а на языке появляется лёгкий привкус пепла. Я игнорирую это. Нет времени для отдыха, нет времени обдумывать это отвратительное партнёрство ни секунды. Мне нужно это грёбаное сердце.
— Мне не придётся пытать тебя, если ты меня не предашь. — Не зная, что ещё сделать — и скрежеща зубами при этом, — я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться с земли. Она смотрит на неё так, словно она заразна. Подавляя рычание, я говорю: — Вставай. Мы и так потеряли здесь слишком много времени.
— А если я не хочу?
— Мне плевать, чего ты хочешь.
Её глаза сужаются, словно принимая вызов, и я молю Мортема о грёбаном терпении. Как раз в тот момент, когда я собираюсь убрать руку, она хватает её, и нить… она сначала обвивается вокруг моей руки, а затем выстреливает из моих пальцев к её пальцам. Она охает, когда нить опутывает её тело. Пламя охватывает меня от одного лишь прикосновения её пальцев, заставляя мой пульс биться быстрее, сильнее. Без моего разрешения моё тело подаётся к ней, как мачта, попавшая в ураган, словно я вообще не контролирую это желание, и… и это неправильно. Это неестественно. Однако даже когда эта мысль формируется, она кажется очень далёкой. Очень неважной. Связь пульсирует, пока кровь ревёт в моих ушах, когда я опускаюсь на колени перед ней, чтобы прикоснуться к ней ещё сильнее…
Нет.
Я резко отдёргиваю руку в последний момент, и вид её широко раскрытых глаз, её покрасневших щёк действует как ведро ледяной воды на голову. Отпрянув от меня, она сама вскакивает на ноги, отряхивая руки о свою испорченную тунику. Затем — наконец — она кивает один, два раза. Три раза. Больше себе, чем мне. Её щеки всё ещё розовые.
— Ладно. Всё нормально, это нормально, я буду вести себя прилично. Пока что. — Затем она ухмыляется, беря себя в руки с пугающей скоростью, и это похоже на то, как если бы я смотрел в разверстую пасть большой белой акулы. — До тех пор, пока я не разорву эту грёбаную связь, разумеется. А вот после этого ты сам по себе.