ЗЕФИРА
Оказавшись в безопасности и относительном уединении — забившись в какой-то случайный закоулок на жилой палубе внизу, — я даю волю тошноте в пустое ведро.
Амайя согласилась помочь. Она предоставила нам проход. Она везёт нас на своём летучем корабле прямо к желобу Сцелератус. Я цепляюсь за покосившееся ведро, сжимая сталь бледными пальцами и ещё более бледными ладонями. Меня снова выворачивает. Кислота. Желчь. Страх. Я больше не могу держать это в себе. Мои шрамы раскрылись, и теперь они сочатся. Я сама сочусь слезами. Восемь лет. Восемь лет он держал меня в плену. Издевался надо мной. Пытал меня. Наверное, за это время я должна была стать сильнее. Отрастить толстую кожу. Закалить характер. Но я не смогла. И из-за этого чувствую себя слабой. Жалкой. Я ничего не вижу сквозь жгучие слёзы. Они текут по моим щекам, капают в ведро вместе с рвотой, и соленая вода призывает мой хвост. Мне плевать на это. Мне плевать на всё, кроме этих острых тисков вокруг моего сердца. Оно сжато чьей-то безжалостной хваткой.
Запах меди теперь окутывает нас, словно свежепролитая кровь, и шевелит мои розовые волосы. Но я не дрожу и не уплываю прочь.
«Я спасу твоего возлюбленного, но только за определённую цену».
Сказки твердят об этом. Они говорят, что могущественная магия требует великих жертв. Мне плевать, какова цена, — я заплачу. Ради Джасина я её заплачу.
«Чего ты хочешь?»
«О, это довольно просто, — Верховный Колдун Четырёх Морей улыбается. — Я хочу твою душу, Зефира из Силь. Я хочу тебя».
Нет. Богиня, нет.
Я сбежала. Я сбежала и никогда — я никогда не должна была возвращаться.
Дверь позади меня на секунду открывается, а затем тихо щёлкает, закрываясь. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Серебряный шнур затягивается вокруг моего горла, пока я едва не задыхаюсь от давления. От тревоги, пульсирующей сквозь нашу связь. Позади меня что-то меняется. Что-то, похожее на тепло, мышцы и напряжение.
— В чём дело? — Арион осторожно кладёт ладонь мне на спину. Судя по звуку, он садится на корточки. Его крылья задевают мои плечи — нежные прикосновения, живущие словно своей собственной жизнью. — Что происходит, Зефира?
Я не нахожу в себе сил оттолкнуть его или его крылья. Я вообще не могу пошевелиться.
— Н-ничего.
— Это ложь, — просто говорит он. Без обвинения, как констатация факта. Но как мне на это ответить? Секреты яростно бурлят в моём желудке. Он и так ненавидит меня за то, что я русалка. Зачем давать ему ещё один повод?
Он садится рядом. И не убирает руку с моей спины. Вместо этого он начинает нежно водить ладонью, описывая круги. Вверх по позвоночнику. Вниз. Я кошусь на него боковым зрением, ожидая, что он поморщится от отвращения, когда его рука случайно коснётся моей чешуи.
Но он не морщится.
И ничего не говорит. Он просто… сидит. Тишина тяжёлым грузом повисает над нами, прерываемая лишь скрипом рядов гамаков, которые шуршат и раскачиваются при каждом резком повороте корабля. Никто из нас не двигается. Проходит час. Я мысленно отсчитываю каждую секунду. Надеюсь и молюсь, чтобы нашёлся другой путь. Другой вариант. Но его, конечно же, нет.
Мы держим курс строго к желобу.
Мы летим прямо в лапы к колдуну.
— Тебя больше не тошнит? — тихо спрашивает Арион, и его голос в этой тишине кажется более хриплым. Я трепетно киваю, и он забирает ведро из моих дрожащих рук. Мне отчаянно нужно за что-то уцепиться, вонзить во что-то ногти, поэтому я упираюсь ладонями в пол. Впиваюсь пальцами в дерево. — Одну секунду, — говорит Арион. И действительно, ему требуется всего секунда, чтобы очистить ведро и меня саму с помощью своей магии. Отвратительный вкус желчи исчезает с моего языка. Запах болезни внезапно сменяется сладким ароматом клубники.
— Ты не должен тратить на это силы, — шепчу я. — Не на меня.
Я слышу, как сжимаются его челюсти, даже не глядя на него. Его прикосновение исчезает, и на мгновение мне кажется, что он собирается уйти, но он лишь опускается передо мной на колени и аккуратно приподнимает пальцем мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом.
— Я не хочу говорить об этом, — срывается с моих губ мольба. Его крылья закрывают половину стены позади него. Масляная лампа коптит сверху, отбрасывая его тень на меня, пока его глаза изучают моё лицо. Он переводит руку на мою шею и ослабляет шнур связи на моём горле. Подобно змее, серебряная нить переползает на его палец и скользит вверх по запястью.
— Ты что-нибудь знаешь об Испытаниях Чернокнижников? — внезапно спрашивает он, и этот вопрос едва не выбивает почву у меня из-под ног. Я ожидала чего угодно, но только не этого.
Я удивлённо моргаю:
— Ты упоминал культ и пытки, но кроме этого… нет. Я старалась избегать чернокнижников любой ценой.
Его губы дёргаются в полуулыбке:
— Уверен, так оно и было. — Он заправляет розовую прядь мне за ухо, и его костяшки скользят по моей щеке. Случайное прикосновение. Обыденное. Но что-то в моей груди надламывается — что-то старое и странное. Это похоже на…
«Просто тепло», — быстро убеждаю я себя. Просто тепло.
— Даже если бы тебе удалось очаровать кого-то из нас, тебе бы ничего не рассказали. Испытания Чернокнижников — это, прежде всего, тайна. В этом и заключается суть: старейшины отделяют слабых от сильных. Мы не знаем, что нас ждёт, пока не становится слишком поздно. А затем… — Он закрывает глаза, словно заставляя себя выталкивать слова. — Всё начинается с дисциплины. Нас учат драться, изнуряют тренировками, заставляют быть идеальными. Жесткий график, который нарушают только тогда, когда мы доводим всё до автоматизма. Затем они переходят к пыткам. Нас вытаскивают из постелей. Изолируют. Режут. Подвешивают. Поджигают. Выживает меньше пяти процентов. — Его пробивает крупная дрожь, и я инстинктивно подаюсь вперёд. Беру его за руку и крепко сжимаю, пытаясь поддержать. — Культ идет следом, когда мы едва начинаем нащупывать первые нити нашей магии. К этому моменту трансформация уже запущена, и культ учит нас непоколебимости.
Ярость вспыхивает обжигающим пожаром в моей груди. Ничему они его не учили.
— Они причиняли тебе боль.
— Да. — В его взгляде мелькает какая-то нечитаемая буря эмоций, хотя голос остаётся контролируемым. — И мы обязаны благодарить их за это. Когда мы доказываем, что способны выдержать истязания культа без жалоб и сопротивления, старейшины даруют тем немногим кандидатам, что остались в живых, наши крылья. Они вживляют их. И это куда болезненнее, чем все предыдущие Испытания. Хирургические операции длятся днями, пока ты лежишь на голой кушетке в Операционной Палате, истекая кровью, пока они перекраивают твои кости. Этот процесс полностью уничтожает остатки человеческой крови. Он сгущает магию в венах, пока ты не начинаешь буквально сочиться силой. Только силой. Больше ничем. Мы не должны быть ничем иным.
Хватка Ариона на моей руке становится жёстче, и я знаю, что не могу отпустить его. Не хочу отпускать. Его крылья медленно колышутся — прекрасные, как и всегда: бело-золотые, сияющие, словно солнце. И я… я никогда бы не подумала, какой ценой они ему достались.
— Мне так жаль.
— Я рассказываю это не для того, чтобы ты меня пожалела, Зефира. Я хочу, чтобы ты поняла.
Я мысленно слышу слово, которое он опустил: «Я хочу, чтобы ты поняла меня». Желудок делает кульбит.
— Все эти Испытания блекнут по сравнению с последним. — Он делает короткий, рваный выдох, прежде чем произнести: — Старейшины должны быть уверены, что мы больше ничего не чувствуем. Ни боли, ни слабости, ни страха, ни даже человечности.
От его слов внутри всё сжимается. От того, как именно он это говорит — будто кладёт между нами мешок с порохом и держит в руке зажжённую спичку.
— Какое последнее Испытание?
Его расплавленный, янтарный взгляд впивается в мой.
— Убийство.
— О, — срывается с моих губ, хотя я почти не чувствую ни собственного голоса, ни его руки, ни пола под нами. — Кого…
— Я не знаю. — Он вдруг горько, надрывно усмехается и убирает свою руку. — Разве это не ужасно? Я даже не помню его имени. По большому счёту, он был никем. Просто какой-то преступник, которого старейшины поймали на краже на рынке. Я даже не помню, что именно этот человек украл. Старейшины привели его в Башню Арканов, а затем приказали мне убить его.
Мне так хочется, чтобы у этой истории был другой финал. Тот самый невозможный, счастливый финал. Не для себя — для него. Арион вовсе не звучит так равнодушно, как пытается казаться; он звучит уничтоженным. Но мы оба знаем правду, и он хочет, чтобы я её выслушала. Я едва дышу:
— И ты сделал это.
Короткий кивок.
— Да, сделал. — Он откидывается назад, опираясь на крылья и стену. — Мне запретили использовать магию. Смерть должна была наступить непосредственно от моих рук. Старейшины хотели знать, что мы способны выполнить любую работу — любую грязную работу, которая потребуется королевству. Мне пришлось обхватить руками шею этого человека. Пришлось душить его медленно. Он плакал. Умолял. Обоссался. Я не помню ни его имени, ни его преступления, но я… я помню его усы. Помню, как они дёргались, и чем сильнее он рыдал, тем больше соплей размазывалось по этим редким седым волоскам. Это вызывало у меня отвращение. Мне было плевать, что он умирает. Меня бесило, что он выглядит мерзко. Он умолял меня, говорил, что у него две дочери, а я просто выдавил из него жизнь без единой лишней мысли.
— Но ты запомнил и это, — тихо замечаю я.
Он в замешательстве качает головой:
— Что?
— Что у него были две дочери.
Арион фыркает:
— Прямо образец добродетели.
Я пристально смотрю на него. Это совсем не похоже на Ариона. По крайней мере, на того Ариона, которого я пыталась утопить в Сель несколько дней назад, или на того Ариона, который дрался со мной на улицах Крестфолла.
— Ты когда-нибудь жалел об этом?
Запустив руку в волосы и откинув голову назад, к стене, он берет паузу в несколько секунд, прежде чем ответить.
— Я не знаю. Раньше — нет. Я всегда считал, что поступаю правильно. Думал, что чернокнижники — это добро, преступники — зло, а мир раскрашен в четкие контрастные цвета. Чёрное и белое. Правильное и неправильное. Чернокнижники должны быть героями. Всё, что мы делаем, должно служить благу человечества.
Я с трудом решаюсь спросить:
— А что ты думаешь теперь?
Его взгляд буквально прожигает меня насквозь:
— Я не знаю, Зефира. Может, дело в том, что я чуть не сдох, может, в измене собственному королевству, а может… может, дело в тебе. Но мир больше не кажется мне таким однозначным, и я уже не уверен, герой я или злодей.
«Может, дело в тебе».
Я тяжело сглатываю, пока он опускает взгляд на мой хвост. На мою чешую. Он мрачно продолжает:
— Нам твердят, что русалки едят детей. Я видел, как русалки очаровали и вырезали половину королевского дворца. Я сражался с армиями русалок на побережье. Но я также… — Он глухо, раздражённо рычит. — Я видел точно такую же порочность и среди людей. Я сражался с людьми, их армиями, их убийцами. И в то же время я чувствую твои эмоции. Каждый час, каждый грёбаный день ты чувствуешь так много. Это проникает в меня. Заражает меня. — Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Словно больше не боится смотреть. — Ты вскрыла меня, Зефира. Что бы со мной ни сделали те Испытания, ты всё уничтожила. Ты уничтожила меня прежнего.
К щекам приливает жар, и я абсолютно не знаю, что сказать. Как это выразить. Не тогда, когда внутри меня самой столько всего непоправимо сломано.
— Не отвечай, — поспешно добавляет он. — Я сказал это не ради ответа. Я просто хотел, чтобы ты знала: даже видя самые тёмные закоулки твоей души, я также видел твой свет. И я восхищался этим светом. — Он мягко берёт меня за щёку, и его большой палец почти благоговейно очерчивает контур моих губ. — Что-то в Силь до смерти пугает тебя, и, если ты захочешь поговорить об этом — я здесь. Мы в этом вместе. Моя тьма может стать твоей тьмой. Твой свет — моим светом.
По какой-то причине эти слова — «мы в этом вместе» — окончательно ломают меня. Они бережно подхватывают мои секреты, а затем с размаху швыряют их о стену. Разнося в щепки, уничтожая миллионы жалких осколков. Арион собирается убрать руку, но я перехватываю его запястье, и он замирает. Вслушивается.
И я рассказываю ему. Обо всём.
Я рассказываю ему о мальчике по имени Джасин. Рассказываю о сделке, которую заключила со зловещим колдуном. Рассказываю, чем всё закончилось: кандалами на моих запястьях и тем, как колдун тащил меня через самые глубокие пучины океана, чтобы запереть за стенами своего замка. Рассказываю о кромешной тьме, которая длилась днями, месяцами, о том, как я голодала, выла, билась в это янтарное окно и умоляла о помощи.
Я рассказываю ему абсолютно всё — кроме того, как именно я сбежала. Потому что к этому я ещё не готова. Пока нет.
Я не хочу, чтобы он посмотрел на меня по-другому. Не хочу, чтобы мягкость в его глазах снова сменилась холодом.
На протяжении всего рассказа Арион не прерывает меня. Но он притягивает меня к себе и крепко обнимает. Он держит меня, нежно перебирая пальцами мои волосы, когда я упоминаю, как колдун заплетал их слишком туго. Как усаживал меня к себе на колени и дёргал за волосы на глазах у своих слуг. Как смеялся и слизывал мои слёзы, когда они падали на щёки. Арион продолжает обнимать меня, даже когда я замолкаю. А затем он начинает извиняться — снова и снова, пока серебряный шнур связи путается вокруг наших тел, намертво связывая нас вместе.
Вместе.
Это странное чувство. Я так привыкла быть одна. Но Арион здесь, и он не отстраняется ни от чего из услышанного. Ни от одной моей части.
— Я была слабой, — признаюсь я наконец, прижимаясь к его груди и мысленно считая мерные, ритмичные удары его сердца. — Он сделал меня слабой. Он заставил меня ненавидеть себя. И это самое паршивое — сбежать и чувствовать себя… трусихой. Если бы я могла справиться с этим, просто молча сносить всё, я бы выжила без этих шрамов. — Мой голос срывается от затаённой боли. — Иногда мне кажется, что во всех моих несчастьях виновата я сама.
Он поворачивает моё лицо к себе, и в его глазах вспыхивает неподдельная, яростная ярость:
— Нет. Зефира, нет.
— Это была моя сделка. Мой уговор. И последствия должна была нести я.
— К чёрту это. Это чушь собачья, и ты сама это знаешь. Знаешь, сколько длились Испытания Чернокнижников? Два года. Два. — Он качает головой, словно не в силах это осмыслить. — Восемь грёбаных лет, Зефира. То, что ты выжила — это чёртово чудо.
То же самое тепло — просто тепло — разливается по моим костям. Мой хвост окончательно высыхает от остатков морской воды. В одно мгновение чешуя превращается обратно в кожу. Мой хвост разделяется на две изящные ноги. Арион бросает на них короткий взгляд, затем смотрит на меня расширившимися глазами, словно завороженный. Это кажется невозможным. Наверное, даже более невозможным, чем дриады, взрывы островов, гигантские кальмары и летающие корабли.
— Я тоже вижу твой свет, — выдыхаю я, теряя дыхание. — Ты не такой уж и плохой. — Его взгляд снова возвращается к моим глазам, и сквозь шнур связи проносится волна жара. Слишком сильная. Слишком опьяняющая. — Как для чернокнижника, — быстро добавляю я, пока мы не натворили глупостей, о которых пожалеем. У нас даже не было возможности поговорить о нашей близости. И я не могу заставить себя расспрашивать его сейчас. Не тогда, когда он держит меня, когда я могу считать удары его сердца, когда я наконец — впервые почти за десять лет — чувствую себя в безопасности.
— Ты тоже не такая уж плохая, русалка. — Он нежно целует меня в висок, и моё сердце начинает бешено колотиться. Он слегка отстраняется. Даёт мне пространство, чтобы я могла немного отодвинуться и привести мысли в порядок. К сожалению, это не помогает. Моя голова идёт кругом, и дело далеко не в чародее.
— Что ты хочешь делать? — спрашивает Арион.
Я смотрю на него, совершенно ошеломлённая:
— Относительно чего именно? Нашего путешествия навстречу гибели или того, что русалка и чернокнижник… становятся друзьями?
На его губах появляется ухмылка. Яркая, как солнечный свет, и совершенно обезоруживающая. У меня перехватывает дыхание от этого зрелища. Богиня, он меня погубит.
— Относительно путешествия к твоей гибели, — отвечает он.
— Потому что быть моим другом для тебя слишком естественно?
Он закатывает глаза:
— Мы не друзья, Зефира, и ты прекрасно это знаешь.
Чёрт. Волна похоти проносится по шнуру связи. Моя. Его. Она сгущает воздух в тех считанных сантиметрах, что разделяют нас. Мне хочется только одного — придвинуться ближе, поцеловать его, сгореть вместе с ним, но я подавляю это желание. Я обязана его подавить. На кону стоит всё, что мне дорого. Моя свобода. Мои секреты. Наши жизни.
— Что ж, похоже, у нас нет выбора, верно? Тебе нужно сердце, иначе мы трупы. А сердце находится… где-то в районе желоба Сцелератус. Эта долбаная проклятая штука фактически подтвердила это.
— И тебя это устраивает?
Я могла бы солгать ему. Но не стану.
— Нет, не устраивает. Просто я не вижу другого выхода.
Он на мгновение задумывается, его лицо мрачнеет. На щеке играет желвак, он скрежещет зубами, а его ладонь сжимается в кулак у меня на пояснице.
— Что, если ты останешься на корабле, а мы отправимся туда без тебя? Команда Амайи — её солдаты — помогут нам. Ей нужны сокровища и доказательства существования руин.
— И ты веришь, что она не захочет забрать сердце?
— Конечно нет. Но я ей его не отдам.
Он звучит так уверенно, так властно, что я невольно усмехаюсь:
— Я не хочу оставаться на корабле. И я никому из них не верю. Это… странно, что нас находит так много людей.
Он соглашается, кивая:
— Думаешь, это дело рук чародея?
— Отчасти. И, возможно, твоего культа тоже. У нас не было бы такой огромной группы поддержки, если бы мы не стояли на пороге великого открытия.
— Я думал о том же, — отзывается он.
— Но это единственный путь.
— Единственный путь, — эхом повторяет он.
Тошнотворная вспышка воспоминания о том адамантовом замке проносится перед моими глазами, и мне кажется, что меня сейчас снова вывернет. Но Арион берёт меня за руку. Переплетает свои пальцы с моими.
— Ты уверена, Зефира?
Возможно, это действительно делает меня слабой. Возможно, я действительно непоправимо сломлена, как и считаю. Потому что я не могу остановить себя и тихо спрашиваю:
— Ты будешь со мной? Всё это время?
— Да. — Он поднимает наши переплетённые руки и касается губами моих костяшек. Чернокнижник. Мой чернокнижник. — Я буду там. Рядом с тобой. Что бы тебе ни понадобилось, Зефира, — хрипло обещает он, — я сделаю это. Стану этим.
— Хорошо, чернокнижник, — говорю я и делаю глубокий вдох. — Хорошо.
Впервые за долгое время мне не так страшно.
Впервые за долгое время я не одна.