АРИОН
Самый могущественный чернокнижник за последние пять веков не должен торчать в карауле, но, когда среди нас находится предполагаемая сирена, король отказывается рисковать. Так что я здесь. И это при том, что у меня есть проблемы куда серьёзнее, о которых стоит беспокоиться.
Стены из лазурита светятся самым тёмным синим цветом в тюрьме под Башней Аркана — и это не просто элемент декора: старейшины зачаровали кирпичи из самоцветов так, чтобы они задерживали любые запахи и звуки. Это как находиться под водой, только без разъедающей соли и вечной тревоги из-за мерроу. Никто за дверью не услышит меня. Никто за дверью не услышит вообще ничего из того, что здесь происходит.
Я бросаю взгляд на архаичные орудия пыток, аккуратно разложенные в ряд на каменном столе передо мной. Клещи. Зазубренные ножи. Ржавая металлическая трубка для пускания крови. Традиционно. Излишне, когда у тебя есть магия, но самые древние формы истязаний часто оказываются самыми болезненными. Впрочем, я здесь не ради них. Хотя я бы с большим удовольствием занялся ими, чем альтернативой.
Ёрзая на табурете, я ленивым щелчком пальцев подхватываю очередной фолиант из затхлой стопки и открываю его. Страницы взрываются неистовым вихрем, вздымая тучи пыли, пока они ищут нужные мне слова — слова, которые я безуспешно ищу уже несколько дней: Сердце. Мортем.
Смерть.
Взмахом крыльев я разгоняю облака грязи, перья топорщатся от отвращения. Я ощущаю их движение так, словно между лопаток проворачивают кинжал. Правое крыло яростно поджимается на изгибе и трясется, будто грозит мне кулаком. Я хлопаю по нему, но оно не успокаивается, пока я не делаю раздражённый вдох и не очищаю воздух разрядом магии.
Крылья — та ещё заноза в заднице.
Их хирургическая имплантация происходит перед Восхождением чернокнижника. Вырванные у пегаса и вживлённые в наши кости, крылья призваны испытать нашу стойкость, нашу способность выдерживать пытки в самых ужасающих условиях, а также даровать нам способность летать. Но эта боль никогда не утихает. Крылья никогда не приживаются до конца. Мы вынуждены жить, борясь друг с другом и существуя в вечном рассинхроне на протяжении всего нашего совместного бытия.
Это испытание. И большинство послушников его проваливают.
Большинство, но не я.
Старейшины говорили, что я мог бы расколоть этот мир и перекроить его заново, если бы только пожелал. Говорили, что однажды сам король склонится передо мной. Говорили, что мне нужно просто выжить. Грёбаный смех, да и только. Никто и никогда передо мной не склонялся. И ни у кого никогда не будет такого шанса.
Я самый могущественный чернокнижник за полтысячелетия, и я вынужден торчать над этими проклятыми книгами. Я невероятно быстро сканирую фолиант взглядом и натыкаюсь на единственную интересную страницу ближе к концу.
Считается, что до создания Бездн Мортем основал Абисс — утопическое общество для человечества. Хотя предполагается, что оно было возведено где-то за пределами четырёх континентов, никаких доказательств его истинного местонахождения или истории не существует. В 335 году от С.Б. (с момента создания Бездн) обломки странных руин, покрытых водорослями, вынесло на чёрные пляжи восточного побережья Королевства Факс. На них было выбито грубое изображение человека и мерроу, сплетённых в кощунственном союзе.
Разумные историки считают эти фрагменты мистификацией и попыткой Факса посеять раздор в Королевстве Мортия. В то время как непризнанные исследователи видят в этом доказательство того, что Абисс был не только реален, но и связывают Падение Мортема с этой мифической утопией. В 337 году от С.Б. новый историк, Дима Васильев, выдвинул теорию: «На основании найденных артефактов я пришел к выводу, что определенные люди и мерроу жили вместе в мире и гармонии. Хотя Падение Мортема не было истинной смертью, мы знаем, благодаря некоторым из самых ранних произведений искусства Мортии, что именно русалка была ответственна за кражу его сердца и, следовательно, за начало эпохи Бездн. Абисс, похоже, тесно переплетен как с нашим родом, так и с родом мерроу».
Могло ли это самое Падение произойти в фантастическом королевстве из легенд и мифов? Могли ли мерроу и люди когда-то сосуществовать в мире и гармонии? Это интересная гипотеза, но, к несчастью, Дима Васильев скончался всего через несколько недель после того, как поделился ею. Заговорщики считают это делом рук Культа Смерти, глубоко законспирированной группы самых коварных последователей Мортема, хотя историки сходятся во мнении, что безвременная кончина скорее связана с пристрастием Васильева к божественным солям.
Ни одно из утверждений Димы Васильева так и не было обосновано. Никаких других свидетельств существования Абисса или Сердца Смерти с тех пор обнаружено не было.
Магия скручивает внутренности, сворачиваясь змеями вокруг моих органов, пока я не высвобождаю это полыхающее глубоко внутри давление. Поток воздуха с силой захлопывает книгу, и я швыряю фолиант на стопку других, прочитанных со вчерашней ночи. Эта гора книг настолько высока, что почти достает до стола. Бесполезно.
Я не нашёл ни одного ответа, а моё время на исходе.
— Ты не можешь вечно меня игнорировать, — жалуется мерроу из своей камеры. — Я хочу выйти.
Мои крылья топорщатся от звука её мягкого, мелодичного голоса за спиной; они одновременно тянутся к ней и дёргаются назад, словно не могут решить, хотят ли они пойти на конфликт или полностью сбежать от её присутствия. Я их не виню. Хотя она пыталась играть в молчанку с тех пор, как впервые очнулась — амбициозная цель для такой сквернословящей мерроу, — её пульс не замедлялся ни на секунду. Я отсюда чувствую запах её отчаяния, дикого и всепоглощающего.
Отвратительно.
— Тебя выпустят, когда придёт время умирать. — Я беру ещё одну книгу из непрочитанной стопки и принимаюсь прочёсывать страницы в поисках спасения.
Сердце. Мортем. Смерть.
Сердце. Мортем. Смерть.
Четыреста страниц пролетают перед глазами, и ничего. Вообще ничего. Рычание зарождается в моей груди, я сбрасываю фолиант на пол и спешно хватаю следующий.
— Ну же. Что скажешь, если ты меня отпустишь? — В голосе русалки прибавляется сладких ноток. Я жду, что за этим последует губительная мелодия, песня, призванная подчинить меня её воле. Но её нет. В её голосе слышится дрожащий сбой. Её дыхание поверхностное и неровное. Прямо сейчас она не звучит как сирена. Она звучит просто как напуганная девка. — Тебе больше никогда не придётся меня видеть, — предлагает она ещё более жалко. Я представляю, как она хлопает своими огромными бирюзовыми глазами и надувает нижнюю губу. Умоляет, как грязная трусиха, коей она и является.
Вместо ответа я продолжаю впиваться взглядом в страницы. Я читаю, читаю и читаю. Безрезультатно. Тем временем она начала отрывать куски от своего тюфяка, чтобы швырять ими в меня. Мои крылья отбивают большую часть безобидных снарядов, но пара штук все же прилетает мне в шею. На ощупь они мокрые.
— Это моя слюна, — объявляет она, когда я тянусь рукой, чтобы смахнуть их.
Я закрываю глаза на ровном выдохе, изо всех сил стараясь вспомнить медитативные практики, которым нас учили старейшины. Однако моя кровь уже закипает от подавленной магии. От жгучего желания выплеснуть её и проклясть себя ещё сильнее. Её слюна у меня на шее, и, если бы кто-то другой осмелился на такое, он бы уже превратился в кровавое месиво на этом грязном полу камеры.
Когда мои руки крепче сжимают книгу перед собой, она с рычанием добавляет:
— Ты пропустил кусочек за ухом.
Сердце. Мортем. Смерть.
Я скорее слышу, чем вижу, как она сжимает кулаки, прежде чем запустить мне в затылок очередным куском матраса.
— Как хочешь. Я могу заниматься этим всю ночь.
Сердце. Мортем. Смерть.
Но я не могу выкинуть её голос из головы. Не могу игнорировать этот зуд в груди.
Во время Испытаний чернокнижник подвергается мучениям не ради пустой дисциплины. Мы становимся магией. Магия становится нами. Она вплетается в саму ткань наших тел, наших костей, нашей крови. Она становится неотменяемой, непреодолимой и необходимой для нашего выживания; мне нужно расходовать её так же сильно, как нужно сделать следующий вдох. Если я этого не сделаю, магия поглотит всё вокруг.
Таков пакт чернокнижника.
Когда она шипит из своей камеры — и очередной кусок мокрого матраса задевает мою щеку, — я разрываю напополам последнюю книгу и швыряю её позади себя. Вырванные страницы взмывают в воздух, словно ощипанные перья.
— Король разрешил мне пытать тебя так, как я сочту нужным. Если ты не умеешь молчать, у меня не возникнет проблем с тем, чтобы заткнуть тебя самому.
Наступает резкая пауза, а затем она снова огрызается:
— Если бы король велел тебе слизать сливовый джем у него между пальцев ног, ты бы сразу упал на колени?
Мускул дёргается на моей челюсти. Дыши. Сосредоточься на источнике магии внутри. Черпай энергию из него. Черпай силу из своего центра.
— Я предпочитаю клубничный.
Она снова рычит, и решетка её камеры содрогается, словно она трясёт её. Пытается выломать. Но она слишком слаба, чтобы сбежать. Слишком жалка.
— Я отказываюсь проводить свои последние минуты на этой земле, разговаривая с грёбаным чернокнижником.
— Никто не заставляет тебя говорить, демон.
Она судорожно вздыхает. Кажется, её отчаяние растёт с каждой секундой.
— Разве Мортия не должна быть справедливым и праведным королевством? Я… я требую суда. Я требую суда, блять, с вашим грёбаным королем, ты, кусок придурка! Я… я даже не русалка!
Дамба внутри моей груди прорывается от её лжи. Разочарование и магия взрываются наружу с такой силой, что кажется, будто я закипаю в собственной коже. Между одним вздохом и следующим я оказываюсь в дюймах от камеры мерроу. В дюймах от её лица. Она испуганно вскрикивает, оступается и падает назад на свой только что разорванный тюфяк.
Я стою там, мускулы напряжены под чёрной туникой, крылья широко распахнуты, и свирепо смотрю на неё сверху вниз. Розовые волосы беспорядочными волнами падают до её талии, а океанские синие глаза искрятся яростной смесью страха и гнева. Её аккуратный носик дёргается. Полные губы кривятся в гримасе. Каждая эмоция, которую она испытывает, разыгрывается на её лице, как песня. Гнев, отчаяние, ужас. Она не может их скрыть; я даже не уверен, что она пытается. Я наклоняю голову, разглядывая её так, как изучают инородную грязь на своём сапоге.
Пожалуй, это не совсем справедливое сравнение.
Возможно, она красива под этой завесой эмоций. Возможно, если бы она не была демоном глубин, я бы восхитился мягким изгибом её бёдер и поцелованным солнцем блеском её золотистой кожи. Однако в нынешнем положении она — монстр.
И она будет мертва в течение часа.
Я опускаюсь на корточки до уровня её глаз, обхватывая пальцами прутья решетки. И выгибаю их с помощью магии. Её взгляд тут же перемещается на новый проём, и она облизывает губы — нервный жест.
— Твои попытки сбежать бессмысленны. Ты поймана. Ты умрёшь, — рычу я, отрывая взгляд от её губ. — И ты умрёшь, потому что ты — вероломная мерроу, которую выбросило на вражеский берег. Твой народ устроил резню несколько дней назад, и я нашёл тебя хвастающейся в переулках Крестфолла, заявляющей, что ты участвовала в их кровавом обмане. Если бы ты предстала перед судом, тебя бы признали виновной и вздернули на виселице. Как ты того и заслуживаешь.
— Я не пытаюсь сбежать, — заявляет она на очередном прерывистом выдохе, хотя не может оторвать взгляда от дыры в решётке.
— Сколько выходов в этой комнате?
— Четыре, — говорит она инстинктивно. Её взгляд переводится на меня, и глаза сужаются. — Включая окно над моей камерой.
Я смотрю через её голову, на двадцать футов вверх, на мутное синее стекло. Совершенно дурацкое наблюдение.
— Тебе понадобятся крылья, чтобы добраться туда.
— К счастью для тебя, у тебя они есть.
— И ты думаешь, что сможешь прокатиться на мне?
— Зависит от обстоятельств. — Она двусмысленно хлопает ресницами, поднимаясь с тюфяка. — Хочешь прокатиться, чернокнижник?
Шутка. Или, возможно, издевка. В любом случае, она уходит от ответа.
— Я бы скорее отрезал себе крылья и разбился насмерть.
— Поверь мне, мы бы все этого предпочли. — Она изучает меня, приподнимаясь на цыпочки, пока я возвращаю прутья решетки на место. Её взгляд падает на разорванную книгу на столе позади меня, хотя открытая страница не показывает ничего, кроме набросков чертежей береговой стены Мортии. Она подталкивает носком сапога одну из вырванных страниц через решётку, едва не коснувшись моего сапога. Я отступаю. — Знаешь, на улицах о вашем брате шепчутся. — Её плечи расправляются, и она вызывающе вздёргивает подбородок. — Говорят, чернокнижники — это марионеточные подхалимы короля.
Я по меньшей мере на фут выше и на фут шире её, но она всё равно пытается смотреть на меня свысока. Как будто это она здесь хищник. Как будто она — большая белая акула, кружащая вокруг своей добычи. Подняв руку, я позволяю морской воде пузыриться переливающимися овалами на кончиках моих пальцев. Моя собственная издёвка. Моя угроза. Если она коснется морской воды, она рухнет на этот грязный пол, наполовину превратившись в рыбу. И поскольку её силы мерроу никак не смогут превзойти мои собственные, она останется там до тех пор, пока я не сочту нужным её отпустить.
Тем не менее, она не отстраняется от меня, даже когда эти пузыри кружат вокруг неё.
— Говорят, вы не чувствуете ничего, кроме желания угодить и жажды крови.
— И что? — мрачно спрашиваю я.
Она удерживает мой взгляд, её бирюзовые радужки отражают это проклятие морской воды.
— А я ещё хуже.
Прежде чем я успеваю ответить или предугадать её следующее действие, она ухитряется извернуться между пузырями и кусает меня за палец. Её зубы смыкаются, и она отрывает мою плоть, словно бешеная гончая. Весь кончик моего указательного пальца — начисто, блять, оторван. Новое рычание зарождается в моём горле, и я высвобождаю его вместе с порывом магии, который отбрасывает её к стене. Сильно. Её голова рикошетит от лазурита. Раздается треск. Она жалобно стонет.
Я не издаю ни грёбаного звука. Вместо этого я придвигаюсь ближе к решётке — прохожу сквозь решётку, плавя прутья вокруг своего тела по мере продвижения, — и вырываю кончик своего пальца из её рта. Я возвращаю его на кость тёплым, исцеляющим прикосновением. Магия стягивает рану. Всё выглядит так, будто ничего и не было.
Русалка в ужасе пялится на меня. Её лицо бледнеет. Она косится на окно над нами, но даже она понимает, что это бессмысленно. Ей ни за что не выжить.
Я хватаю её за лицо, заставляя эти бирюзовые глаза снова посмотреть на меня, и она одаривает меня взглядом, полным необузданной ярости. Возможно, если бы мы были в океане, на её территории, у неё был бы хоть намёк на силу для борьбы. Но здесь — главный я. Я самый могущественный чернокнижник в мире, и я не боюсь розоволосой русалки.
— Ты умрёшь, демон, и я буду наслаждаться твоими криками.
— Пошёл ты, выплёвывает она, её щеки всё ещё пылают от ярости, а губы теперь испачканы моей кровью.
Я отпускаю её без лишних слов, вновь оказываясь возле своего стола. Вне поля её зрения — за своей спиной — я цепляюсь за край резного камня в поисках опоры. Боль разливается между рёбер, и это только начало лесного пожара. Разгораясь всё ярче и ярче, мои внутренности кажутся погребальным костром. Хотя я никак не реагирую на это, хотя меня учили игнорировать подобное, цена магии всегда неизменна, и наконец настало моё время её платить.
Мы становимся магией, да, и магия становится нами. Она неотменяема, непреодолима и необходима; мне нужно расходовать её так же сильно, как нужно сделать следующий вдох. Если я этого не сделаю, магия поглотит всё вокруг.
Однако чем больше я беру, тем больше она забирает у меня — медленная болезнь, пожалуй, но столь же неизлечимая. Чернокнижники не бессмертны. И в конце концов, неважно, насколько я могущественен.
Я умираю.
Так или иначе, моя магия меня убивает.