АРИОН
— Почему это не работает? — на лбу мальчишки пролегла отчётливая морщина разочарования, пока он гипнотизировал взглядом миску с бьющимся в панике, трепещущим лососем. — Я же всё делаю правильно.
— Неправильно, — старейшина Бранш взмахнул иссохшей ладонью над рыбой. — Ты должен сосредоточиться на молнии в своих венах, на этой искре силы, и выпустить её на волю.
Мальчик закрыл глаза. Давление внутри него нарастало, нарастало и…
Мальчик зашипел. Боль обожгла кости. Она вонзила острые крючья в его разум. Он инстинктивно замер, и магия отступила вместе с агонией.
— Это… это больно.
Он знал, что проявляет слабость. Другие послушники шпыняли его за это каждый день. Они говорили, что он не переживёт даже первое Испытание.
Однако старейшина Бранш был добрее. Он не обзывал мальчика. Он положил руку ему на плечо и с силой вдавил пальцы в ключицу. Это тоже причинило боль. Но к такой боли мальчик уже привык.
— Боль — это сила. Это доказательство выносливости. Это свидетельство того, что ты сможешь преодолеть с помощью магии. Ты не должен испытывать тревогу или страх, точно так же как не должен познавать гнев или радость. Эмоциям нет места в жизни чернокнижника. Магия контролирует всё — ты, твоя низшая человеческая суть, ничто. Магия подвластна воле Мортема, и только ей.
Мальчик всё ещё колебался. Его воспитывали хорошим. Он хотел быть хорошим.
— А как же рыба?
— Они не могут помешать судьбе. А для этого континента, дитя, для королевства Мортема ты и станешь самой судьбой. Ты поможешь очистить эти улицы. Очистить этот мир. Магия свяжет твою кровь и душу, и к твоим губам прикоснется сила, которую вкушали только боги. Но сначала ты должен найти мощь внутри себя. Почувствуй боль, никогда не прячься от неё. Дыши, — хватка старейшины Бранша стала ещё жёстче, — и выпусти величие на волю.
Мальчик слушал. Возможно, он не был самым храбрым или самым сильным, но он был самым послушным. Он не хотел облажаться.
Магия закипела в его венах. Он почувствовал боль, похожую на когти, разрывающие плоть. И… он продышал её. Он позволил ей вдребезги разбить хрусталь своих костей, позволил ей вырваться наружу. Воля Мортема. Магия полоснула по лососям. Сняв чешую с доброй половины из них ещё до того, как мальчик успел открыть глаза. Кровь заполнила остаток миски. Чешуя и потроха.
— Очень хорошо, Арион, — старейшина Бранш похлопал мальчика по голове холодным, бесстрастным прикосновением. — Очень, очень хорошо.
Мальчик ухмыльнулся. Он не мог сдержаться. Ведь он всего лишь хотел быть хорошим.
***
Тюрьма превратилась в мавзолей книг.
Разорванный пергамент и сломанные корешки усеивали пол. Чернила запятнали каменный стол. Чем больше русалка трещала без умолку — и чем больше мои поиски оказывались тщетными, — тем сильнее магия бурлила внутри меня. Боль вспыхивала в груди, как кремень о камень. Я сглатывал её. Я отказывался признавать её. Но усталость всё равно дымилась между рёбер, обвивая позвоночник. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем она поглотит меня полностью.
ЧЕРНОКНИЖНИК КАСЕАН ТИТУС
Восхождение: 106 г. от С.Б.
Падение: 199 г. от С.Б.
ЧЕРНОКНИЖНИК АДРИАН СЕВЕРИ
Восхождение: 243 г. от С.Б.
Падение: 367 г. от С.Б.
ЧЕРНОКНИЖНИК МАРКУС ЦИЦЕРОН
Восхождение: 389 г. от С.Б.
Падение: 498 г. от С.Б.
Ни один чернокнижник не пал — не умер — менее чем через десять лет после своего Восхождения. За всю историю самым молодым из всех павших был мужчина, проживший сорок три года после Восхождения. Нет ни противоядия, ни лекарства, ни единого доказательства того, что кто-то смог исцелить дегенерацию своего тела. И это заставляет меня охотиться за проклятыми сказками. Историями на ночь, легендами и чушью; ничем, что могло бы когда-либо оказаться реальным. Но я не могу просто позволить себе умереть. Не так скоро. Не после всего, чем я пожертвовал.
— Что твоё начальство подумает о том беспорядке, который ты тут устроил? — русалка висела вверх тормашками на краю своего тюфяка. Её розовые волосы касались грязного пола, но она, похоже, этого не замечала. Или, возможно, ей было плевать. Её взгляд оставался прикованным к выходам, сменяясь между ними каждые три секунды, точно хронометр. — Я думала, вы, чернокнижники, должны хотя бы притворяться высшими существами.
— Мы и есть высшие существа.
— Ты испортил по меньшей мере тридцать книг за последний час. Для библиотекаря ты — чудовище. — Она провела языком по зубам, явно демонстрируя очередную угрозу и полностью игнорируя свои краснеющие щеки и кровь, приливающую прямо к голове. Может, она упадёт. Разобьёт себе лоб и избавит меня от мук своего отвратительного общества. — Что ты вообще ищешь? Красивые картинки с милыми пони?
— Ты слишком болтлива для покойницы, — я с силой пролистывал «Официальные хроники и истории чернокнижников», том XVII.
— Я уже давно покойница, — пробормотала она, и её голос стал холодным как лёд. — И мне вполне уютно в этом статусе.
Могу себе представить. Она была сущим кошмаром с тех пор, как я впервые наткнулся на неё на улице, когда она угрожала главарю самой отбитой банды в Крестфолле. Если бы я не вырубил её и не запер здесь, Магнус рано или поздно сделал бы это сам. Он бы ударил её, когда она меньше всего ожидает, и его банда не стала бы церемониться. Я уже развернулся, чтобы высказать ей всё это — хотя бы для того, чтобы отвлечься от собственных проблем, — когда дверь в тюрьму открылась со зловещим скрипом.
Грёбаный конец настал.
Быстрым выдохом я привёл в порядок книги в комнате: пол мгновенно очистился, а разбросанные пергаменты испарились. Мерроу теперь наблюдала за мной, а не за дверью, и в её океанских синих глазах сквозило презрение. Я выпрямился, ожидая появления короля, его стражников или, возможно, старейшины, который возвестит о казни демона. Однако вместо этого в комнату вошел худощавый историк.
Гавриал Пресепультус, новейший историк Башни Истории и, весьма спорно, исправившийся преступник, балансировал фарфоровой тарелкой со свежими фруктами на стопке на редкость древних текстов. Кожаные обложки осыпались шелухой на его обнажённые руки; чёрная форменная мантия была коротко обрезана на рукавах, обнажая жилистые мускулы и гладкую смуглую кожу под ними. Он безуспешно пытался сдуть эти чешуйки слабым, поверхностным дыханием.
— Тебе не положено быть здесь, — произнёс я вместо должного приветствия.
Гавриал закатил глаза, смахивая прямые пряди иссиня-чёрных волос со своего лица.
— Ты отправил чайку в Башню Истории с запросом на новые книги. Я здесь с указанными книгами. По-моему, всё в рамках закона, Арион.
— В рамках закона всё кажется даже заядлому игроку.
Он снова закатил глаза. Затем в третий раз для верности.
— Теперь я — историк. — Когда я свирепо зыркнул на него, он бросил книги на стол, подхватив тарелку повыше, прежде чем я успел стащить хотя бы виноградину. — Возможно, мне стоит воспользоваться своим новым положением, чтобы напомнить тебе, что говорят в подобных ситуациях: «спасибо» — вежливое выражение, используемое при признании подарка, услуги или комплимента. «Премного благодарен» — выражение, используемое для обозначения признания ценности человека или ситуации. «Я дорожу тобой»…
— Ты можешь заявлять о своей должности сколько угодно; я всегда буду помнить тебя избитым и истекающим кровью в том переулке, когда ты тёр свои последние два серебряника в надежде, что они спасут твою никчёмную жизнь.
Морщина глубоко врезалась в худые черты Гавриала. На мгновение показалось, что он собирается поспорить, но вместо этого он резко повернулся на пятках и зашагал к камере русалки.
— Доставка завтрака.
Рычание отозвалось в моей груди, сопровождаемое горько-сладким жаром магии, когда я двинулся за ним.
— Мы не кормим монстров.
— Я не монстр. Я Зефира. — Русалка зловеще ухмыльнулась и перехватила тарелку до того, как я успел помешать Гавриалу пропихнуть её через узкую щель под дверью. Она швырнула её в стену, разбив фарфор вдребезги и окатив камеру соком клубники, апельсина и ананаса. Фрукты она полностью проигнорировала. Как я и знал. Подобрав зазубренный осколок, она выставила фарфоровое оружие в нашу сторону. — А теперь немедленно выпустите меня отсюда, блять, или я убью вас. Обоих.
Я встретился с ней взглядом и щёлкнул пальцами. В то же мгновение каждый кусочек фарфора исчез. Включая самодельный нож между её пальцев.
— Игнорируй демона, — бросил я Гавриалу, даже когда она закричала и снова бросилась на решётку. Снова. Она безрезультатно скребла сталь ногтями. Я отвернулся от неё, и через несколько секунд Гавриал сделал то же самое. — Она не представляет для нас опасности, — коротко пояснил я. — До тех пор, пока не использует свою песню.
Гавриал выгнул ухоженную бровь.
— Она… пыталась?
— Нет.
— Тогда бьюсь об заклад, она вообще не умеет петь. — Он оглянулся на неё. — Значит, не такая уж она и угроза, верно?
Я не ответил. Потому что он был прав: если русалка до сих пор не попыталась завлечь меня в кровавое небытие своим голосом, она, скорее всего, не способна на это. Но я отказался признавать это вслух. Гавриал олицетворял собой всё худшее, что было в Крестфолле. В Мортии. Он — и все ему подобные — и были причиной существования чернокнижников.
Гавриал обошёл меня, чтобы примоститься на моём табурете и полистать мои книги, словно его больше не волновала неопасная русалка, теряющая рассудок позади нас. Закинув блестящие кожаные сапоги на мой стол, он завёл руки за голову и откинулся назад так далеко, как только возможно, не рискуя перевернуться. Затем он ухмыльнулся мне. Наглой, самодовольной улыбкой преступника.
— Есть успехи в исследованиях?
— Нет.
— Я бы так и подумал, раз уж ты всё ещё шлёшь запросы. — Гавриал многозначительно посмотрел на корешки. — «Официальные хроники и истории чернокнижников», том XVII — скучно. «Призраки минувшей вселенной» — умеренно интересно, если не считать того, что автор скончался от чумы третьего века за несколько страниц до завершения романа. — Он сделал паузу, и улыбка глубже прорезала его лицо. В его карих глазах блеснул огонёк. — А это что? «Детские сказки второго века: Бабочка, Змея и Птица».
Я взмахнул рукой, и металлический колпак опустился сверху. С глухим стуком о камень он скрыл остальные тома от его взора.
— Проваливай.
— Но мне так весело. Неужели ты наконец-то достучался до своего детского сердца? Залечиваешь подавленные травмы и избавляешься от токсичного шовинизма, который в тебя вбили старейшины? — Он картинно прижал руку к сердцу, прежде чем с восторгом развернуться. — Погоди, вот другие историки узнают о…
Я вздёрнул его за шиворот и оторвал от пола. Он поперхнулся от неожиданности, дёргаясь и брыкаясь в попытках освободиться, но Гавриал был слаб. Он никогда не умел постоять за себя в драке.
— Хватит, Пресепультус. Тот факт, что ты теперь работаешь на Мортию, не освобождает тебя от последствий твоих поступков. Распустишь язык перед кем угодно — и меньше всего перед чернокнижником — и окажешься зарыт позади Башни Истории вместе с остальными твоими новообретёнными друзьями.
Ужас пискнул внутри него, но я притянул его ближе. Моя магия обвилась вокруг его горла, туго сжимаясь.
— Возможно, тебе и удалось одурачить королевский двор, чтобы получить помилование, но я знаю, кто ты такой. Я знаю, на что ты способен. В один прекрасный день — завтра, через месяц или через годы — ты оступишься. Ты совершишь ошибку, из которой не сможешь выкрутиться своими разговорами, и увидишь меня краем глаза, и тогда ты поймёшь. Поймёшь, что проиграл, и я наконец пришёл за долгом.
Гавриал впился ногтями в мои руки, затем забил по ним ладонями. Он мучительно захрипел, его глаза заслезились. И только когда слёзы покатились по его щекам, я отпустил его. Лишившись моей поддержки, он рухнул на пол. Сжался в комок, подтянув колени к груди.
— Ты… ты, — выдавил он, хотя его голос дрожал и срывался. — …пытался помочь.
Я смотрел на него сверху вниз, не дрогнув.
— Нет. Ты не пытался мне помочь. Ты пытался меня унизить.
Возможно, кто-то другой искал бы мелкой мести Гавриалу. Он выставил меня дураком перед двором. Сыграл на мне, как на скрипке. Использовал меня. Тогда я был моложе, неопытнее, всё ещё оставался послушником, который верил, что этот город можно спасти с помощью толики твёрдости и решимости. Я не хотел просто зачищать Крестфолл от преступников; я хотел помочь им. Гавриал сам доказал, что это невозможно.
Я нашёл его избитым и истекающим кровью, и он убедил меня, что банда жестоких мерроу нападает на невинных горожан. Грабит их и оставляет умирать. На самом же деле Гавриал был обычным торчком. Он задолжал Шрамам с первых же недель своего пребывания в Крестфолле и не мог расплатиться. К тому времени, как я нашёл его, он проиграл в общей сложности шесть квартир на их деньги.
И всё же Гавриал никогда не был глуп. По крайней мере, не до конца. Одним лишь (лживым) словом о мародёрствующих мерроу он обеспечил себе именно то, чего хотел — аудиенцию перед двором и королём. А дальше всё было просто: выпросить помилование, притвориться раскаявшимся в игорных долгах, обернуть их жажду крови в свою пользу. В конце концов, у него были уши на улицах города и уникальный набор навыков. Потребовалось совсем немного убеждений, чтобы выбить себе должность в Башне Истории. Должность, которая защитила бы его от всех тех опасных людей, которых он кинул.
Кроме меня.
Однако мне не нужна мелкая месть. Гавриал никогда не был глуп, но и умным он тоже не был. Не с такими липкими пальцами. В конце концов, он сам пожнет свой болезненный финал. Ему просто нужно усвоить, что в процессе нельзя переходить мне дорогу.
Возможно, он уже не тот мальчик, каким был двенадцать лет назад, но и я изменился.
Сумев подняться с пола, Гавриал потёр шею и свирепо посмотрел на меня. Я ухмыльнулся в ответ.
— Если ты, блять, выпустишь меня, я убью этого чернокнижника ради тебя, — прорычала Зефира.
— Заткнись, — бросил я ей. Им обоим. — Я пытаюсь работать.
Она не послушалась. Просто продолжила свою тираду, бросаясь на решётку, на стены, ища и царапая любой выход. Я сотворил иссиня-чёрную завесу вокруг прутьев её камеры, фактически скрыв её из виду и погрузив в полную темноту. Полную тишину. Её голос оборвался прямо посреди крика, и я бы улыбнулся, наслаждаясь внезапным покоем, если бы не был так чертовски обречён.
Вернувшись к столу, к новой стопке книг, я принялся перебирать их, но страницы расплывались. Блёклый текст сливался воедино в реку чернил, пока перед глазами всё не поплыло. Сколько книг я уже прочитал? Сколько времени потратил впустую? Я безжалостно потёр глаза, заставляя их сфокусироваться. Потому что это не имело значения. Я не остановлюсь, пока не найду ответ. Я не могу.
— Я мог бы помочь тебе, — тихо предложил Гавриал.
Я одарил его скептическим взглядом, который, должно быть, выглядел суровее, чем я намеревался, поскольку он вздрогнул.
— Нет, нет. Серьёзно. Если помнишь, у меня идеальная память на образы. Нет ни единой вещи, которую я бы не запомнил, стоит мне её прочесть, увидеть или услышать. И подготовка, которая требуется, чтобы стать историком, примерно столь же обширна, как и для чернокнижника. Хотя чуть менее жестокая, я полагаю. Я прочитал девяносто процентов книг в Башне Истории во время своего обучения. Остальные десять процентов — это книги, которые я заучил ещё в детстве. Если ты ищешь что-то конкретное, я смогу это вспомнить. — Он заколебался, затем снова опустился на свой стул. — Я не хочу быть твоим врагом, Арион. Я хочу быть другом. Скажи мне, что тебе нужно, и клянусь, я помогу.
Я буравил его взглядом, но на этот раз он не отпрянул.
И правда заключалась в том, что за последние несколько дней я прочесал десятки книг. Я не мог вспомнить ничего, кроме нескольких предложений то тут, то там. Способности чернокнижника позволяли мне читать быстро, но моё понимание и близко не стояло с восприятием Гавриала. А главное — я потерял слишком много гребаного времени. Моя магия пожирала меня. Я пожирал её. Не знаю, сколько недель мне осталось, и если я не найду что-то в ближайшее время…
С неохотой я перевел взгляд на Гавриала. На книги. На завесу позади нас, скрывающую демона от глаз. Действительно ли я хочу закончить так же, как она? Быстрая смерть. Спешные похороны. Всё будет так, словно её — словно меня — никогда и не существовало.
Очистив горло и подозвав Гавриала ближе, я понизил голос до резкого шёпота.
— То, что я тебе скажу, останется в этих стенах. Ты понимаешь?
— Да. Конечно. Определённо, — поспешно согласился он. — Клянусь своей памятью, и чтоб мне провалиться на этом месте.
— Я серьезно, Гавриал. Не давай мне еще один повод наказать тебя.
Он неловко вскинул дрожащую руку в подобии воинского приветствия.
— Обещаю, чернокнижник Стоун.
Я тяжело выдохнул, колеблясь последнюю секунду. Гавриал — наркоман, преступник, и мне не следовало ему доверять — но всё это меркло перед лицом моей скорой смерти.
— Меня интересует Падение Мортема.
Глаза Гавриала тут же округлились от замешательства, и его стул с глухим стуком опустился на все четыре ножки.
— О-кей? На эту тему существует множество текстов. Наставники учат этому маленьких детей…
— Я знаю. — Я нетерпеливо и резко взмахнул рукой. — Я слышал эти истории. Детали меняются в зависимости от того, кто учит и где, но суть легенды остается прежней: Бог Жизни был обманут русалкой, жаждущей его силы. Она вырезала его сердце, чтобы съесть его. Однако он не умер, как она рассчитывала, и бог убил её прежде, чем она успела поглотить его. Хотя и сам он не остался невредимым. Без сердца он лишился сил жизни, но вместо того, чтобы раствориться в небытии, обрёл новые — силы смерти. Он стал первым богом, покорившим загробный мир, где воздвиг Бездны по своему образу и подобию, создав безопасное место для приюта всех человеческих душ, покидающих этот мир. Именно тогда Мортем стал Богом Смерти.
— Похоже на правду. — Гавриал наклонился вперёд, склонив голову и скрестив руки на столе. — Так что именно тебя интересует?
— Некоторые мифологические интерпретации гласят, что сердце похоронено где-то. Говорят, Мортем спрятал его там, где ни один смертный никогда не сможет его найти, опасаясь, что они злоупотребят божественной силой, которую он оставил после себя.
Однако я не обычный смертный, и у меня нет планов злоупотреблять его силой. Нет. Если я прав — а я обычно прав, — его сердце может оказаться единственным, что способно меня спасти. Такая первозданная, нефильтрованная мощь, мощь бога, стабилизировала бы мою магию так, как ничто другое. Моё сердце забилось чаще от открывающихся возможностей; магия хлынула по венам, пока грудь не заныла, а конечности не задрожали. Я напряг каждый мускул, чтобы удержать их в неподвижности.
Сердце не просто стабилизирует мою магию, оно обновит её. Укрепит. Бессмертие бога гарантирует, что я никогда не умру — стану единственным чернокнижником, который будет жить вечно. Нет никаких известных лекарств от нашей магии, никаких противоядий в тысячах историй, что я прочёл.
Есть только это. Есть только мифическое сердце Мортема.
Мои руки сжались в кулаки под столом.
Если оно вообще реально.
Гавриал согласно кивал, всё ещё потирая подбородок спустя долгое время после того, как я закончил говорить.
— «Благочестиво сотканное Ирис Габрис», — неожиданно объявил он, словно ответ только что вынырнул из его глубин памяти. — Страница двести девяносто четыре.
Я покачал головой.
— Габрис? Она пишет стихи. Рифмованную бессмыслицу.
Гавриал придвинулся ещё ближе, его горячее дыхание коснулось моего лица. Я подавил желание оттолкнуть его стул ногой.
— Читай внимательнее, — произнёс он.
Затем он развернулся, вытащил книгу из самого низа моей стопки отбракованного и с размаху опустил её передо мной. Магия сорвалась с моих пальцев — обжигая рёбра, — когда тонкая книжица сама собой открылась на странице 294. Мой взгляд зацепился за вторую строфу.
Глубоко в чертогах
Сердце почивает,
Вырванное у бога
В зимний день стужи.
Жизнь настигает Смерть,
Смерть настигает Жизнь,
Ибо истинный баланс
Не требует жертв.
Любовь, любовь, любовь расцвела здесь
В руинах белых, где взоры чисты и ясны.
Падение свершилось, и битвы зажглись,
Смертные пали, земли в ярости содроглись.
Идеальная утопия рассыпалась в прах,
Где Мортем пал, и сердце легло,
Любовь, любовь, любовь была убита.
Цена оказалась слишком велика,
Расплата — непомерно тяжела,
Обмен Вечности требовал лишь одного:
Жизнь требует Смерти,
Смерть требует Жизни,
Ибо истинный баланс
Не требует жертв.
Я уставился на эти строки, не веря своим глазам, пока что-то голодное зашевелилось на задворках моего разума. Оно вонзило острые зубы в моё подсознание, уничтожая всякую рациональную мысль. Неужели всё может быть так просто? Неужели ответ, который я ищу, всё это время прятался среди стихотворных метров и рифм? И всё же волоски на затылке встали дыбом, когда я перечитал эти первые простые слова: Глубоко в чертогах / Сердце почивает.
Ни один другой текст не раскрывал местонахождение. Помимо воли мои глаза пробежали по остальным строкам, и на этот раз чернила не расплывались. На этот раз они прыгали со страницы с кристальной ясностью.
В руинах белых, где взоры чисты и ясны.
Падение свершилось.
Чёрт. Падение Мортема. Падение Абисса. Они… они связаны. Конечно, они, блять, связаны, а это значит, что существует только одно место, где может лежать сердце. Моя магия запнулась, когда шок накрыл меня с головой.
Я прочитал это снова. Снова.
И ещё раз для верности.
Я едва мог поверить собственным глазам, моё сердце билось всё быстрее, громче, готовое разорвать грудную клетку.
— Что тебе известно об Абиссе, Гавриал?
Он нахмурился и хотя открыл рот, чтобы ответить, русалка опередила его.
— Абисс? — эхом отозвалась Зефира сквозь внезапную слабость моей магии, и её голос — немощный и запыхавшийся — прозвучал прямо за завесой. Словно она подкралась ближе, чтобы подслушать. — Какого хрена тебе понадобился Абисс?
— С тобой никто не разговаривал, демон. Почему бы тебе молча не подождать, пока смерть не заберёт тебя?
В ответ на это она полоснула ногтями по шторам, разрывая их в клочья. Я не стал утруждать себя тем, чтобы удерживать их магией. Они того не стоили. Она того не стоила.
— Гавриал? — воззвал я. — Абисс?
Он прикусил губу, покачивая головой из стороны в сторону в раздумьях.
— Никто не находил конкретных доказательств его существования. В древних текстах историки едва упоминали о нем, кроме случайных предложений то тут, то там. Большинство считает, что это королевство было не более чем символической метафорой Мортема. Падшая утопия, прямо как сам бог.
— Чушь собачья, — огрызнулась Зефира.
— То есть ни у кого нет ни малейшего представления, где оно могло находиться? Кто-нибудь искал? — спросил я. Что-то похожее на отчаяние подступило к горлу, перехватывая голос, но я силой загнал его обратно. Я заставил себя успокоиться. Заставил себя вернуть самообладание, даже апатию, пока упрек старейшины Бранша звучал в моей голове.
Эмоциям нет места в жизни чернокнижника.
— Можно прочитать тысячу текстов и узнать тысячу разных теорий заговора. Некоторые верят, что сама Мортия — это и есть Абисс. Некоторые считают, что эту землю поглотило море. Другие — что это был остров в небесах. Разумеется, люди искали его сотни лет, но все экспедиции оказались бесплодными. Моря и небеса коварны. Большинство исследователей не возвращаются.
Зефира дико расхохоталась. Она обвила пальцами прутья, когда втиснула лицо в щель решётки.
— Абисс не был этой сточной канавой, и он не был в грёбаном небе. Это была утопия, которую делили между собой мерроу и люди. Он был сердцем цивилизации на протяжении веков, пока ваш бог не уничтожил его. — Её бирюзовый взгляд вспыхнул ещё большей яростью. — Абисс находился под водой.
Я уставился на неё, и она ответила мне тем же, не дрогнув. Не отступая. Хотя я потянулся своей магией, чтобы распознать ложь, её пульс ровно бился в венах. Интересно.
— Откуда ты знаешь об Абиссе? — медленно спросил я. — Что тебе о нём известно?
— Ну, если бы я была русалкой, меня бы учили этому в школе. Я бы слышала истории, передаваемые из поколения в поколение, от родителей к детям. Я бы знала правду, стоящую за Падением.
Я выругался, и моя сила вздыбилась волной в груди. Если она права и Абисс действительно лежит на морском дне, то я покойник. С той магией, что осталась во мне, я мог бы сокрушить гору, разорвать пропасть в земле, но я не могу отрастить жабры насовсем. Я не могу в одиночку преодолевать коварные глубины моря на протяжении дней или недель. Это убьёт меня.
Это убьёт любого, кроме мерроу.
Мортия и четыре моря находятся в состоянии войны со времен Падения Мортема. Даже если бы я мог трансформировать дыхание до бесконечности, мерроу убили бы меня — чернокнижника Мортии – ещё до того, как я добрался бы до Абисса. Не говоря уже о том, что я понятия не имею, что за правда кроется под океаном: мерроу, возможно, но не чудовища, не действующая там магия. И где именно это «под водой»? В каком море? Я бы даже не знал, с чего начать поиски или как туда добраться.
Блять.
Я провёл ладонью по лицу, качая головой в несвойственный мне момент слабости. Если бы я позволял себе эмоции, это сосущее чувство в желудке могло бы оказаться отчаянием. Мерроу стали редкостью после той бойни на маскараде. Ещё большей редкостью теперь, когда солдаты выбивают каждую дверь в поисках неестественного цвета волос или блеска чешуи. Я никогда не найду мерроу, которая согласится помочь мне — да и будь возможность, они же мерзкий, порочный вид. В Войнах Мерроу они затопили наши берега. Осквернили наш континент. Они топили детей солдат, а затем хладнокровно пожирали их.
Они порочны, и они неправильны. Я не смогу им доверять.
Я могу доверять только себе. Если только…
Мой взгляд переместился на розоволосую мерроу, чьё лицо всё ещё было зажато между прутьями клетки, и я оценил её холодно. Объективно. Она здесь. Она в моём распоряжении. При желании я мог бы посадить её на поводок за считанные секунды.
Её бирюзовые глаза сузились, встретившись с моими.
— На что уставился? — зашипела она.
— На тебя, — просто ответил я.
Это был глупый план. Ужасный. Король никогда не выпустит её — особенно из пасти своей петли, — и всё же я не мог остановить вращение шестерёнок в своей голове. Эта русалка может оказаться единственным выходом. Я не могу продолжать ждать. Ждать, пока другая мерроу сама упадёт мне в руки. Ждать, пока случайно наткнусь на мифическую утопию.
Ждать смерти.
Прежде чем я успел передумать, я резко поднялся, мои крылья затрепетали в знак протеста, и схватил книгу стихов.
— Зефира, — тихо произнёс я, пробуя имя на вкус.
Она поморщилась.
Гавриал захлопал глазами.
И в этот момент дверь снова распахнулась, прерывая самую безрассудную — самую идиотскую — идею в моей жизни.
На этот раз в тюрьму шагнул старейшина Бранш. Длинные серые одежды ниспадали с его тела, расшитые белыми нитями, которые подходили под блеск его волос. Его проницательный серебряный взгляд устремился на меня, и он один раз кивнул.
— Чернокнижник Стоун. — Затем он повернулся к Гавриалу, и его лицо ожесточилось. — Историк Пресепультус, кто прислал тебя сюда?
Гавриал поспешно поднялся.
— Начальство. Чернокнижник Стоун запросил материалы для изучения. — Хотя он повернулся, чтобы указать на книги, я уже заставил исчезнуть всё, кроме отчётов чернокнижников; сердце громко колотилось под рёбрами. Старейшине Браншу ни к чему знать об Абиссе, о Падении Мортема и его скрытом сердце, и это — больше, чем что-либо другое — должно было подсказать мне всё, что нужно знать об этом плане. Чувство вины сжало кулак на моём горле, угрожая задушить. Я никогда прежде не скрывал секретов от старейшины.
— Ему нужны были хроники, — быстро поправился Гавриал, склоняясь в низком поклоне. — Для меня было честью доставить их.
— Понятно. — Серебряные глаза старейшины Бранша сузились, перемещаясь между Гавриалом и мной. — В таком случае, ступай.
Тяжело сглотнув, Гавриал посмотрел на меня, затем на русалку, затем на старейшину Бранша, и я начинал понимать, почему он проигрывал каждую ставку.
И всё же у него не было выбора, кроме как подчиниться. Он не мог оспорить прямой приказ старейшины. Хотя они уже давно иссушили себя, лишившись магии — мучительный процесс, который предшествует падению, — большинство старейшин-чернокнижников жили веками, избранные самим Мортемом для руководства. Старейшина Бранш пережил триста лет в Мортии. Если бы Гавриал ослушался его, моим долгом было бы снести Гавриалу голову с плеч.
Гавриал, похоже, знал это, и без лишних слов, опустив голову, покинул подземелье. Зефира тоже оставалась необычно тихой. Заботясь о том, чтобы лицо оставалось бесстрастным, я мимоходом взглянул туда, где она стояла, притихшая и бдительная, прижавшись к решётке своей камеры.
Если бы я не знал её, то подумал бы, что она нервничает.
Удовлетворение развернулось в моей груди. Хорошо.
Старейшина Бранш тоже почувствовал её настороженность. Он скользнул к её камере с убийственной грацией, его иссохшие губы растянулись в улыбке, обнажая мелкие, острые зубы. Я подавил желание вылупиться на них или поморщиться, потому что никогда раньше не видел его зубов. Это зрелище было… жутковатым. Даже мои крылья напряглись и всколыхнулись, когда он обхватил длинными пальцами прутья камеры, придвинулся ближе и глубоко вдохнул. Втягивая запах розовых волос мерроу.
— Такая хорошенькая, — выдохнул он. — Какая потеря.
Хотя её хмурый взгляд стал ещё тяжелее, она не отступила ни на шаг. Даже когда он просунул руку сквозь щель и по-хозяйски обхватил её за подбородок, поворачивая его то в одну, то в другую сторону. Я ждал, что она плюнет ему в лицо. Я ждал, что она откусит ему палец. Если она сделает хоть то, хоть другое, её жизнь оборвётся гораздо раньше, чем планировалось, и… возможно, это к лучшему.
Я склонил голову, когда старейшина Бранш повернулся, чтобы посмотреть на меня; нерешительность раскалывала мои мысли надвое. Мне нужна мерроу. Мне нужна мерроу, и всё же я не могу контролировать её или получить законным путём. Мускул дёрнулся на моей челюсти, когда я выпрямился, а старейшина Бранш прошёл мимо меня к двери. К казни. Откуда мне знать, что эта русалка вообще сказала правду? Откуда мне знать, что она не пытается просто манипулировать мной ради побега?
— Король готов принять её, чернокнижник Стоун, — произнёс старейшина Бранш. — Веди её на Казненную площадь.
Я свирепо посмотрел на неё в следующую долю секунды, но она, казалось, не заметила этого; её глаза провожали старейшину Бранша через комнату с неподдельной ненавистью. С жестокостью. Со страхом.
Старейшина Бранш, который обучал меня и доверял мне.
Старейшина Бранш, который, по сути, вырастил меня.
Помимо воли мой взгляд снова метнулся к хроникам на столе, и сомнение закралось в щель моей совести. Неужели я подошёл к этому совершенно неправильно? Неужели я действительно ставлю какую-то мерроу выше старейшины? Мне нужно быть осторожным, конечно. Я не могу рассказать ему о своём плане насчёт сердца Мортема — но этот человек прожил сотни лет; он может знать то, чего нет в книгах.
— Погодите, — окликнул я, и, к моему облегчению, голос прозвучал твёрдо. — Старейшина Бранш, вы… вы знаете что-нибудь об Абиссе?
Старейшина Бранш нахмурился.
— Боюсь, это всего лишь детская сказка. Идём, чернокнижник Стоун. Нам нужно повесить русалку.