АРИОН
Мраморный помост Казненной площади сияет костяной белизной, пока рассвет огибает пологие холмы Мортии, проливая мягкий золотистый свет на покачивающиеся пальмы, бронированных стражников и неспокойный, голодающий город. Знать и простолюдины смешались в одну кучу: роскошный шёлк и изысканные наряды трутся об окровавленную шерсть и засаленный лён. Это не имеет значения. Не здесь. Не сейчас. Впервые в новейшей истории появился общий враг, способный объединить народ.
Все они пришли посмотреть, как умрёт русалка.
Я передаю Зефиру королю Констану, который ведёт розоволосого демона вверх по ступеням помоста. Двое моих собратьев уже сопровождают его с обеих сторон — их крылья чернокнижников меньше и тоньше моих, с коричневатым отливом, — но король всё же медлит и одаривает меня острой ухмылкой:
— Ты уверен, что не хочешь взять эту честь на себя, чернокнижник Стоун? Ты её определённо заслужил.
Вообще-то, я бы хотел.
Я бы больше всего на свете хотел лично зачаровать люк под её ногами. Медленно. Так медленно, чтобы её шея не сломалась при падении. Чтобы она была вынуждена задыхаться, хватать ртом воздух и мучиться. Я бы хотел услышать последний вздох этой мерроу вблизи, зная, что именно я его оборвал, но я не могу. Истощение выжало меня почти досуха, и я не имею права демонстрировать слабость перед лицом короны и королевства. Они выбросят меня за ненадобностью. Они начнут готовиться к моему падению. Всё, что у меня есть — всё, чем я являюсь, — это моя сила.
Я склоняю голову с такой же волчьей улыбкой, скрывающей подступившую панику. Панику, которую я не должен — не имею права — чувствовать. Все они пришли посмотреть, как умрёт русалка. Русалка, которая мне нужна. Единственная выжившая русалка во всём этом проклятом богами городе. Вокруг нас на дальних столбах покачиваются трупы мерроу. Яркие волосы, кровь и пустые глазницы. Эта русалка скоро присоединится к ним. Её повесят, а затем вздёрнут на всеобщее обозрение, а я…
Я буду мёртв.
«Детская сказка», — сказал старейшина Бранш об Абиссе.
«Это было сердце цивилизации», — огрызнулась русалка, но… нет. Разумеется, если бы Абисс существовал, кто-нибудь уже нашёл бы его к этому времени. Они бы нашли сердце Мортема. Магия бога стала бы главным призом, абсолютной властью для любого. До меня были тысячи чернокнижников. И умерли до меня. Они бы его нашли.
И всё же прямо сейчас голос мерроу эхом отдаётся в моей голове, чеканя ответ: «Под водой».
По какой-то причине это кажется логичным. Слишком логичным. Если каждая экспедиция провалилась, если ни один чернокнижник так и не вернул сердце, значит, его либо не существует… либо оно находится там, где мы не могли его найти. В каком-то опасном, непроходимом месте, посреди диких мерроу и их отвратительных королевств.
Под водой.
Мой желудок сжимается, когда я перевожу взгляд на виновницу этих мыслей. Она ведь может лгать. Скорее всего, она лжёт, и если я сейчас поступлю безрассудно — если доверюсь русалке, — я свяжу свою судьбу с её судьбой.
Мысли кружатся вереницей, путаясь в узел из того, что мне известно, и того, чего я не знаю. У меня совсем не осталось, чёрт возьми, времени.
Слишком поздно я замечаю, что король всё ещё ждёт моего ответа.
— Я буду здесь, — выдавливаю я сквозь зубы; теперь это больше похоже на гримасу, чем на улыбку. Ближайшие стражники обмениваются настороженными взглядами. — На случай непредвиденных обстоятельств.
Пока что всё шло гладко. Впрочем, это неудивительно. По приказу старейшины Бранша я притащил Зефиру на площадь со связанными руками и кляпом во рту. Её обмотали таким количеством верёвок, что она больше походила на тушу кабана, готовую для запекания на открытом огне. Растрёпанные пряди розовых волос переплелись с путами, а бирюзовые глаза искрились яростью. И страхом. Ей оставалось лишь беззвучно биться, дёргаться и содрогаться в своих оковах, пока король тащил её вперёд. Ей пришлось сглотнуть крик, когда он толкнул её на первую ступень.
— Вот и славно, Стоун. — Король Констан наклоняется ближе, и его инкрустированная чёрными бриллиантами корона едва не вонзается мне в щеку от этого резкого движения. — Ты оказался великим союзником в эти смутные времена. Мы со старейшиной Браншем совещались и пришли к выводу, что среди чернокнижников пора учредить более высокий чин.
— Более высокий чин? — Мои крылья против воли подаются вперёд, и на этот раз корона всё же царапает мне щеку. Я почти не чувствую этого, всё моё внимание приковывается к его елейному, самодовольному лицу. Он не может иначе. В представлении Констана, он благословляет всё королевство одним лишь своим существованием.
— Только за последнюю неделю ты в одиночку одолел четырёх мерроу. Ты крушил целые корабли во время битвы при Темпесте; ты пронзал мерроу прямо в небесах. Ты даже наполнил мою казну заколдованной монетой. Тебе нет равных. Таких, как ты, никогда не было. Ты, без сомнения, мой фаворит, и все об этом знают. — Он облизывает палец, а затем приглаживает им прядь светлых волос, пока Зефира продолжает отчаянно бороться рядом с ним. Я мысленно умоляю его затянуть верёвку туже. — Как тебе звучит: «Командор Стоун»?
Весь мир словно замирает, когда мои глаза сужаются, встречаясь с его тёмно-карими глазами, и наши взгляды сцепляются. Стоит отдать ему должное, он не отпрянул, как это делают другие. С другой стороны, он король Мортии, его власть огромна и абсолютна; ему незачем меня бояться.
— Повторите, Ваше Величество?
Он подмигивает, удерживая бьющуюся Зефиру с самым беспечным видом. Демонстрируя каждый зуб в своём рту.
— Жди приглашения в дворец Адор — я скоро вызову тебя. Мы обсудим это, как только демоны будут должным образом изгнаны из моего королевства.
— Да. — Я прокручиваю в голове последствия подобного соглашения, и нить предчувствия вплетается в силки моих мыслей. Такая власть никогда не дается даром. — Конечно, — тихо добавляю я, склоняя голову.
— Ты спас мне жизнь. Я спасу твою. — Король поворачивается как раз вовремя, чтобы перехватить свирепый взгляд Зефиры, устремлённый на самого низкого и молодого стражника из оцепления. С рычанием Констан толкает её вперёд, и она неуклюже преодолевает оставшуюся часть подъёма. Однако я уже перестал слушать. Перестал обращать внимание.
Как тебе звучит: Командор Стоун?
Звучит чертовски могущественно. Словно величие, легенда и всё то, к чему я стремился в юности. И всё же эта нить в моём желудке завязывается узлом. Скручивается, угрожая задушить реальность.
«Ты спас мне жизнь. Я спасу твою».
Если бы всё могло быть так просто. Я бросаю взгляд на воротник своей туники. Я застегнул его выше, чем обычно, чтобы скрыть от посторонних глаз завихрения рока. Вены чёрной смерти расходятся спиралями от моего сердца. Они уже начали пересекать гребень левой грудной мышцы, подбираясь всё ближе и ближе к шее. Ещё один симптом — ещё одно улика, от которой мне не сбежать.
«Глубоко в чертогах / Сердце почивает». Я тяжело сглатываю при этой непрошеной мысли, но не могу выкинуть строки из головы. «Вырванное у бога / В зимний день стужи». Я не могу игнорировать этот зуд в груди. Старейшина Бранш назвал это детской сказкой, но что, если это не так? От звания Командора Стоуна будет мало толку, когда оно будет высечено на надгробии кладбища Башни Аркана.
Вынуждая себя поднять взгляд обратно на это макабрическое зрелище, я пытаюсь сосредоточиться на происходящем. Я пытаюсь забыть о собственных нуждах и думать о королевстве, пока король Констан набрасывает петлю на шею Зефиры, затягивая её без малейшего сожаления. Чем сильнее она бьётся, тем шире его улыбка. Наконец, когда её зафиксировали на виселице по центру сцены, он отступает на шаг с грандиозным монаршим размахом. Он хлопает в ладоши, и неспокойный, голодающий город затихает. Толпа дружно подаётся вперёд, плотнее обступая помост, пока Зефира свирепо смотрит на них. Мерроу. Убийца.
Лгунья.
— Слишком долго мы терпели гнев этих ужасных тварей! — Крик короля встречается мгновенными, оглушительными аплодисментами. — Слишком долго мы позволяли им убивать наших близких и заливать наши города кровью! Довольно! Их бесчинствам пришёл конец. Я — король Констан Адор, защитник Мортии, и я уничтожу каждого паршивого ублюдка, оскверняющего наши земли. Я найду их семьи, их близких и разорву их всех на части!
Толпа взрывается рёвом одобрения, их жаждой крови, и я хрущу костяшками пальцев в предвкушении, в ненависти, в сомнении, а мои крылья отзываются на это лёгким взмахом. Мерроу — демоны. Они — ошибка природы. Я не могу использовать одну из них ради собственной выгоды. Это никогда не сработает.
Не сработает.
На секунду мой взгляд перемещается на другие трупы мерроу, пока Зефира продолжает бороться, сражаясь со своими путами с приглушёнными криками и неуклюжими движениями. Король резко поворачивается к ней, но, когда он тянется, чтобы погладить её по щеке, она дёргается. Это зрелище наводняет меня мстительным удовлетворением.
— Мне жаль, демон. Ты хочешь что-то сказать? — Он заводит палец ей под подбородок, заставляя поднять голову. А затем замахивается и бьёт её по лицу. Сильно. Очередной крик зарождается в её горле, но не может вырваться наружу. Улыбаясь ещё шире, Констан кивает чернокнижнику Пемброку, который нарочито медленно, с помощью магии, снимает с неё кляп. Как только узел ослабевает, король рывком стягивает его до конца. — Давай. Мы слушаем. — Он снова заносит руку для удара, но она — даже будучи привязанной к виселице — умудряется уклониться от его прикосновения.
— Вы даже не знаете, русалка ли я! — Её крик раскалывается над толпой, пока она крутится вокруг него и падает на колени; её голос звучит наполовину в бреду, наполовину в безумии. — Это королевство должно быть справедливым! Мне полагается честный суд!
Всё та же глупая попытка освободиться. Я уставляюсь на безоблачное сапфировое небо. Она идиотка. Она ничем не сможет мне помочь.
Король скептически выгибает бровь:
— И ты станешь спорить против собственного цвета волос?
— Окрашены! — торопливо выкрикивает она. — Ягодами!
Король нависает над ней, и в наступившей тишине, при полном внимании затаивших дыхание людей, каждое его движение кажется гротескным. Угроза. Предупреждение. Его пальцы обвивают прядь её волос. Он резко дёргает, с корнем вырывая её из головы, но она сдерживает крик. Однако её губа всё равно дрожит.
Он растирает прядь между пальцами, прежде чем пустить её по ветру:
— По-моему, выглядят вполне настоящими, вам не кажется? — Зрители гогочут. Один из них ловит розовый локон, точно свадебный букет, хвастаясь им перед друзьями.
Хотя глаза Зефиры наливаются слезами, она не позволяет им пролиться, силой поднимаясь на ноги:
— Вы варвары.
Король Констан снова хватает её за волосы, притягивая ближе за затылок:
— Я — король. Мерзкая, паршивая тварь. За то, что ты и твой род сотворили с этим королевством, с этими людьми, ты заслуживаешь боли. Ты заслуживаешь смерти! — Чем громче он проклинает её, тем неистовствее становится толпа, скандируя слова согласия. В неё летят сапоги и медные монеты. Чернокнижники щелчками пальцев отбивают летящий мусор, пока тот не задел короля, но этого мало, чтобы защитить её саму от нападения.
Она всё равно не плачет. Ни из-за чего.
— Впрочем, если ты так хочешь суда, — неожиданно бормочет король, — давай устроим его.
Он отпускает её, и она едва не оседает на пол снова, но петля удерживает её прежде, чем она успевает рухнуть. Её грудь тяжело вздымается от муки. Что-то похожее на боль — на настоящую, висцеральную скорбь — проскальзывает на её лице. Моя собственная грудь сжимается при этом зрелище. Не потому, что демону грустно, а потому, что мой единственный путь к спасению сейчас будет уничтожен.
«Сказка», — яростно напоминаю я себе, — и к тому же мерроу.
Король Констан достаёт свиток пергамента из внутреннего кармана своего чёрного парчового сюртука и разворачивает его на краю платформы:
— Эта розоволосая тварь отныне обвиняется в следующих преступлениях: осквернение священного храма Мортема, нападение на четырёх стражников Крестфолла, взлом и проникновение в несколько приличных городских заведений, бросание кирпича в окно ювелира, вторжение в городскую канализацию, поджог куста, танцы на останках упомянутого куста…
— С кустом вышло случайно! — резко возражает она. — И я не танцевала на останках. Я пыталась его потушить!
Толпа освистывает её, что вызывает очередную ухмылку короля. Он продолжает с ещё большим энтузиазмом:
— Шествие по городу с деревянным глазом стражника, кража парика у лорда Духовны и… — он делает драматическую паузу, упиваясь азартом толпы, — …уклонение от уплаты налогов.
Она часто моргает:
— Уклонение от налогов? Вы что, блин, издеваетесь?
Король игнорирует её, предпочитая обращаться к своей разъярённой аудитории:
— Хуже всего то, что она стоит здесь, притворяясь человеком, притворяясь одной из нас, в то время как живёт и дышит как проклятая мерроу. — Развернувшись на пятках, он отбрасывает пергамент в сторону и снова надвигается на неё. — Одного этого достаточно, чтобы осудить тебя. — Король дважды хлопает в ладоши, и чернокнижник Пемброк двигается, чтобы вывести кого-то из первых рядов толпы. — Ведите нашего особого гостя.
Даже я не знал, чего ожидать на данном этапе, но уж точно не трёхсот фунтов живого веса, которые тяжело топают по ступеням помоста рядом со мной. Зализанные назад волосы, густая борода, растущая на массивном подбородке, и мускулы, перекатывающиеся на каждом дюйме его массивного тела — он казался скорее ходячим землетрясением, чем человеком. Зефира спотыкается, едва завидев его. Что-то похожее на всхлип вырывается из её горла.
— Поздоровайся со своим другом, — воркует король.
Зрители жадно впитывают драму, притираясь к самому помосту так близко, что некоторые тянут руки в попытке взобраться на него. Чернокнижник Матис отбивает их эфесом меча, пока чернокнижник Пемброк прижигает им пальцы при контакте. Если это вообще возможно, король улыбается ещё шире. Теперь он буквально светится изнутри.
— Он рассказал нам всё, что нам нужно знать о тебе, Зефира из Сил.
Она вздрагивает при звуке своего имени — Зефира из Сил, что означало «из Срединного моря», — и от яростного выражения на лице этого огромного мужчины.
— Ставрос? — выдыхает она.
Мужчина каменеет. Он скрещивает руки на груди, и оба чернокнижника опасливо косятся на зрелище его агрессивно огромных бицепсов.
— Ты понятия не имеешь, что натворила, — произносит Ставрос, обращаясь к Зефире; его акцент неразборчивый и густой. Северный — если не по рождению, то по происхождению. — Ты бросила нас. Мы верили тебе.
Русалка не отвечает. Да и разве она может? Её смерть предрешена. Ей остались считанные секунды жизни. Моё дыхание застревает в горле, и на этот раз — я не могу продышать его. Я не могу заставить себя наслаждаться этим моментом или хотя бы отвести глаза. Русалка сейчас умрёт. Прямо сейчас.
«Абисс находился под водой».
Она лжёт. Она обязана лгать. Что бы она ни утверждала, она никак не может знать об Абиссе, и это стихотворение никак не могло быть правдой, и не существует никакого способа…
Моя грудь отзывается особенно болезненным толчком.
Не существует никакого способа остановить мою собственную смерть.
Чернокнижники жертвуют всем ради магии. Мы принимаем боль в обмен на силу. Мы избавляемся от всего остального, от любых других эмоций — гнева, радости, печали и любви — ради мощи. Но прямо сейчас я ничего не могу поделать с этой вспышкой острой, как нож, обречённости, полоснувшей по моему желудку. Я ничего не могу поделать с диким страхом, выползающим из этой раны. Я чернокнижник. Я силён и могущественен. Но я смертен.
Я умру. Скоро.
«Глубоко в чертогах / Сердце почивает».
— Ты заслужила всё, что тебя ждёт, — произносит Ставрос.
Зефира удерживает его взгляд, сильно прикусив нижнюю губу. Внезапный порыв ветра откидывает розовые волосы от её лица — и только в этот момент я осознаю, что мои крылья движутся, тянутся, трепещут. Этот ветер — моя вина. Её глаза сужаются, когда она тоже это понимает, и она оглядывается через плечо, чтобы найти меня взглядом. Я смотрю на неё в ответ, стараясь сохранить спокойное и нечитаемое выражение лица.
— Да, Зефира, заслужила. — Гладкий, покровительственный голос короля привлекает наше внимание, когда он тянется, чтобы положить ладонь на плечо Ставроса. — И ты, к сожалению, тоже. — Видя замешательство на лице этого великана, Констан качает головой и сочувственно цыкает: — Преступление есть преступление, боюсь, и за то, что совершил ты, пощады нет. За укрывательство и пособничество мерроу, Ставрос Патридис, я вынужден приговорить тебя к смерти.
После этого всё происходит стремительно.
Зефира выкрикивает предупреждение, когда король отступает на шаг, и меч резко пронзает грудь мужчины. Никто больше не слышал, как стражник подошёл сзади. Никто больше не видел, как обнажилось оружие — до тех пор, пока Ставрос не посмотрел вниз на серебряное лезвие и багровые капли, пачкающие его грязную белую тунику; его рот открылся в глухом стоне. Затем он рушится на колени, заваливаясь набок.
Бездыханный.
Толпа взрывается таким яростным рёвом, что земля содрогается.
Вступая в борьбу с новой силой, буйствуя как бык, Зефира брыкается, бьёт ногами и визжит. Король лишь продолжает улыбаться. Меня выворачивает наизнанку. Не потому, что он не прав — потому что не прав я.
Командор Стоун. Это всё, чего я когда-либо желал, и все то, чего у меня никогда не будет. Потому что я умираю. Умираю. Умираю. Это слово нарастает рёвом в моей голове, заглушая даже крики мерроу. Но что, если я могу это остановить? Что, если существует другой выбор? Нерушимая привязь связывает меня с этим городом, с моими божественными обязанностями, но пока я смотрю на русалку, я перестаю видеть её — я начинаю видеть себя. И эта нерушимая привязь… она лопается. Разом, болезненно и страшно, она просто… исчезает.
Может, это делает меня круглым, чёрт побери, идиотом, но я хочу жить.
— Повесить её, — требует король.
С холодной точностью чернокнижники начинают прорубать мрамор под ней, чтобы создать проём, который должен сломать шею русалки. Моя челюсть каменеет. Отчаяние варит мощную магию в моих венах, и без особых усилий — словно моё подсознание только этого и ждало всё это время — мне удаётся проникнуть в её разум.
«Зефира из Сил», — обращаюсь я к ней изнутри.
Она вздрагивает от этого вторжения. Её голова дёргается.
«Зефира», — повторяю я. — «У нас нет времени. Тебе известно об Абиссе?»
Она поворачивается в этот самый момент, когда пол под ней вот-вот разверзнется. Её взгляд приковывается к моему, полный первобытного ужаса, гнева и пронзительного отчаяния. Она один раз кивает.
«Ты клянёшься, что знаешь, где он находится?»
Ещё один судорожный кивок.
Я делаю медленный вдох. Смотрю на другие трупы мерроу вокруг ещё раз. Чувствую боль, истощение и смерть, гниющие в моей крови. Другого пути нет. Она — мой лучший вариант. Она — мой единственный вариант. И я спрашиваю:
«Если я освобожу тебя, ты приведёшь меня туда?»
Последний, финальный кивок. Как раз в тот миг, когда пол уходит из-под ног, и она падает вниз, как мешок с кирпичами. Больше нет времени для размышлений, для догадок, гипотез и надежд. Мне нужно действовать. Сейчас. Выстреливая своей магией, я перерубаю её верёвку, и она с глухим стуком ударяется о землю под помостом, издавая тяжёлый вздох облегчения.
Слава богам.
Брови короля сходятся на переносице, когда он заглядывает в дыру в мраморе:
— Что это значит? — Он поднимает верёвку, изучая разлохмаченный конец, а затем переводит взгляд на чернокнижников, стоящих перед ним. Он больше не улыбается. Его лицо приняло самое уродливое выражение, какое я когда-либо видел. — Объяснитесь! — Его лицо багровеет, а светлые локоны в беспорядке падают на лоб, когда он кричит: — Я сказал, убить эту русалку! Убить её!
Я срываюсь с места. Даже если это проклянёт меня, даже если этот мой последний поступок на земле навсегда заклеймит меня предателем, я обязан попытаться. Волна грома — чистой звуковой мощи — взрывается из моих рук и проносится сквозь толпу, стражников, чернокнижников и короля. Она сбивает с ног абсолютно каждого из них с оглушительным, сокрушительным грохотом. Русалка высовывает голову из дыры, пока мои крылья начинают волнообразно двигаться, уже стремясь к ней. Её ногти впиваются в мрамор, и слабое шипение выползает из её горла:
— Забери меня отсюда к чёртовой матери, чернокнижник.
Быстрый как молния, я подхватываю её на руки и уношу прочь от толпы. К докам. К Абиссу.