АРИОН
Острые рифы беспощадных глубин Сель уступают место десятку подводных пещер, каждая из которых имеет свою причудливую форму и размер. Зефира объясняет, что когда-то контрабандисты прятали здесь краденый товар, чтобы королевства не могли заявить права на эти сокровища. Это было ещё до того, как Войны Мерроу взорвали каждый океан и превратили пиратство в смертельно опасное ремесло даже для самых отпетых головорезов. До того, как мерроу начали резать людей при первой же встрече. Эту последнюю деталь она опускает, но я всё равно напоминаю себе о ней. Мне необходимо продолжать напоминать себе об этом.
Иначе я признаю свой голод. Голод по ней. Признаю ту нужду, что болезненным кулаком сжимает мой член каждый раз, когда она дышит, смеётся или вздыхает. Это всё связь. Её губы. Её мягкие изгибы, красивые волосы, острый язычок и… и я, чёрт, схожу с ума. Она всё испортила. Она испортила меня. Всего одним поцелуем. Этим вкусом её приторно-сладких клубничных губ и греховным звуком её похотливого стона. Невозможно. Чушь собачья. Она — мерроу. Она — демон, а я — чернокнижник.
Опозоренный чернокнижник-предатель.
Чёрт.
Я больше не могу подавлять собственные эмоции. Они терзают меня. Ярость. Разочарование. Сожаление. И это неистовое, грозовое вожделение к ней. Желание получить больше.
Если я смогу забрать сердце, я всё исправлю. Божественные силы. Бессмертие. Я использую их, чтобы вернуть расположение королевства, восстановить свой статус, низвергнуть мерроу в Бездну и очиститься от её прикосновений.
— У него есть имя, или мне просто стонать своё собственное?
Боги, как я её презираю.
— Ты совершенно уверена, что там пусто? — спрашивает Гавриал. С его губ срываются пузырьки беспокойства, пока Зефира указывает на самую большую из пещер. Вода здесь кажется холоднее. На вкус она слаще. На вид — темнее. Её хвост лениво колышется, пока она зависает прямо перед входом. Несколько нитей жемчуга порвались во время битвы; они рассыпались, касаясь её груди, мягкого живота и бирюзовой чешуи на талии. Я туда не смотрю.
— Да, — просто отвечает она. — Кому ещё здесь быть?
— Мерроу, пиратам, язычникам, серийным убийцам, — перечисляет Гавриал. — Этот список можно продолжать бесконечно.
— Трус, — огрызается Зефира.
Гавриал прищуривается:
— Тогда веди. Дамы вперёд. То есть русалки.
— Нет уж. А теперь поторапливайся… мерроу могут проплывать мимо в любой момент, и они, скорее всего, выпустят тебе кишки при первой встрече.
Он недовольно фыркает, выпуская изо рта облако пузырей:
— Почему не ты?
— Ну, если там внутри убийца, я не хочу стать первой жертвой.
— Ты же сказала, что там пусто!
— Я не экстрасенс, Гавриал. Иди первым. Ты у нас самый заменяемый.
— Это оскорбительно. Я лучший историк за последнее столетие…
— Хватит. — Я рычу и протискиваюсь между ними: — Гр баные трусы. — Единственная хорошая вещь, которую даровала мне Зефира, — это жабры. Помимо того, что они не дают мне утонуть, благодаря им моё тело кажется легче, более плавучим, и это позволяет моим крыльям двигаться с новой силой. Они проносят меня сквозь зев пещеры, а затем вверх. Вверх. Я выныриваю в большом скалистом гроте и выбираюсь на сухую поверхность твёрдого камня. Проходит несколько секунд, прежде чем они присоединяются ко мне. Я едва различаю их смутные силуэты в воде — размытые пятна розового и чёрного цветов.
Следующей на поверхность поднимается Зефира, однако она медлит, а не сразу карабкается на усыпанную сталагмитами землю. Под моими ногами камень светится флуоресцентным фиолетовым светом, пока мои крылья сбрасывают воду.
— Здесь никого нет, — говорю я ей.
Она встречается со мной взглядом, затем быстро отворачивается, моргая, словно пытаясь сориентироваться. Словно пытаясь притвориться, что наш серебряный шнур не содрогается от эха нашего общего желания. Она ухватывается изящной рукой за край суши, подтягиваясь, чтобы заглянуть мне за спину — туда, где грот сужается в пустой туннель. Биолюминесцентные стены разгоняют кромешную тьму, отбрасывая неоновые блики на старые бочки, потертые плетеные корзины и антикворные масляные лампы.
— Как я и говорила, никаких угроз.
— Пахнет сыростью. — Она вытаскивает своё тело из воды и перекатывается на спину, тяжело дыша и глядя на усыпанный сталактитами потолок. Её розовые волосы разметались под ней. Тот же оттенок, что и у её разорванного корсажа.
— Это подводный воздушный карман. Конечно, здесь будет пахнуть сыростью.
Она показывает мне язык, но это детское движение выглядит усталым. Я тоже устал. Последние несколько дней выжали меня так, как я и представить не мог. Это чудо, что я всё ещё держусь на ногах. Что я всё ещё жив.
— Путь чист? — шёпотом спрашивает Гавриал, высовывая голову из воды.
Я отказываюсь отвечать, поэтому Зефира сухо чеканит:
— Нет. Нас схватили и взяли в заложники. Спасайся сам.
Из моей груди вырывается смешок. Почти настоящий смех. Это настолько меня поражает, что мои крылья каменеют, а затем прижимаются к спине, словно сами удивлены моему поведению. Когда я смеялся в последний раз? Смеялся ли я вообще когда-нибудь? Не в башне. Не на улицах. Не тогда, когда нашёл тело отца, и не тогда, когда старейшины впервые вспороли мне живот. Не во время пыток, мучений или Испытаний.
Я смотрю на Зефиру. Она смотрит на меня в ответ.
Всё это время Гавриал ворчит, неуклюже выбираясь из моря. Вода каскадами стекает с его изысканного костюма-четверки, и он, насквозь промокший, начинает его снимать. Сначала угольно-чёрный пиджак, затем серый жилет и, наконец, белую рубашку на пуговицах. На его смуглом торсе перекатываются сухие мускулы человека, который таскает много книг. Он сложен изящнее меня. Он слабее. Но Зефира всё равно бросает на него взгляд, её глаза скользят по его торсу, и я невольно напрягаюсь. Что-то мощное, тёмное и смертоносное закипает в моей груди.
— Моя леди. — Он одаривает её красивой улыбкой и вычурным поклоном. — Теперь, когда вы больше не узница башни, мне следует представиться честь по чести. Я Гавриал Пресепултус, и я рад нашему официальному знакомству.
Она наклоняет голову, изучая его ещё несколько секунд, прежде чем ответить. Впрочем, е ответ, как всегда, оказывается полной неожиданностью.
— Я не первая твоя русалка.
Гавриал выгибает бровь:
— Прошу прощения?
— Ты пытался покормить меня в тюрьме. Ты меня не боишься. Ты не отпрянул от моего хвоста. — Она делает изящный жест рукой над своей переливающейся чешуей. — Я не первая твоя русалка.
— Мне казалось, в приличных домах принято сначала обменяться именами…
— Зефира, — произносит она. — Из Силь.
Он широко улыбается и запрыгивает на выступ скалы так, словно это скамейка посреди прекрасного леса, а не заплесневелый грот посреди гниющего моря. Он смахивает рыбный скелет со своей брючины:
— Нет, Зефира из Силь, ты не первая моя мерроу.
— И кто же был первым? — Она подтягивает хвост к груди и садится прямо, внезапно заинтригованная. Её розовые волосы влажными волнами ниспадают до самой поясницы. Я мысленно представляю, как отвожу их в сторону, чтобы целовать, лизать и кусать её шею. Чёрт.
— Это богохульство, — вмешиваюсь я. — Мерроу и люди не общаются. Если бы мы были в Мортии, тебя бы вздёрнули на виселице.
— К счастью для всех нас, мы не в Мортии. — Гавриал даже не утруждает себя взглядом в мою сторону, хотя оскорбление всё равно достигает цели.
Я только что поцеловал мерроу.
Хуже того, я не могу перестать думать о её губах. Её стонах. Её теле, прижатом к моему. Таком, чёрт возьми, мягком.
Зефира косится в мою сторону, её щеки вспыхивают тем же розовым цветом, что и волосы. Потому что она знает. Точно так же, как я знаю, что она ковыряет ногти лишь для того, чтобы не думать о том же приливе жара в своих венах.
— Если хочешь заслужить моё доверие, выкладывай, — говорит она Гавриалу. — Лучший способ доказать, что ты не прирежешь нас во сне, — это признать, что ты уже трахался с мерроу.
Мои руки сжимаются в кулаки. Я сосредотачиваюсь на своей боли, на усталости, на культе — на чём угодно, кроме этого.
— До секса, к сожалению, не дошло, — признаётся Гавриал. — Но я любил его. Он был… великолепен. — Мягкая улыбка касается его мальчишеского лица. — Я гулял по побережью, когда он появился. Естественно, я испугался и начал звать стражу. Он попросил меня замолчать — таким нежным голосом. Драгоценным и хрупким, как треснувшее стекло. И я замолчал. Сел на песок. Мы проговорили несколько часов.
— На побережье Мортии? — Я не могу сдержать дрожь отвращения в голосе.
— Да, чернокнижник Стоун. На побережье Мортии. — Гавриал закатывает глаза. — На Южных землях, где нет стены. Наше разделение там не похоже на то, что происходит в стенах Крестфолла. В море есть определённая свобода. Определённая тайна. Он рассказывал мне о своей жизни в воде. Я рассказывал ему о своей жизни на суше. Часы складывались в дни. Он был нормальным, Арион. Он был просто… человеком. И неважно, что у него был хвост. Он коллекционировал монеты всех королевств. Он терпеть не мог вкус апельсинов и расплакался, когда я рассказал ему, что у меня умер кролик. Он держал меня за руку. Я держал его.
— Что произошло? — тихо спрашивает Зефира, и в её голосе снова звучит та знакомая боль. Тот же кошмар, что висел над её головой на острове. Это сжимает моё сердце. И я ненавижу себя за это, но я… мне жаль её. Не то чтобы это была жалость, скорее не безразличие. Я хочу забрать эту боль.
Она слишком сильно напоминает мне мою собственную.
— А как ты думаешь? — Гавриал бросает на неё выразительный взгляд. — В одно прекрасное утро я просто не пришёл. У меня были крупные неприятности с одним из казино Южных земель. Мне нужны были деньги, чтобы расплатиться с долгами, поэтому я ограбил захудалую фруктовую лавку ради монет. На следующий день, когда я пришёл на пляж, его не было в воде. Он висел на пристани. Подвешенный, истекающий кровью прямо на доски, а его чешуя блестела на доспехах стражников, которые его поймали. В тот же день я покинул Южные земли. Нанялся на новую жизнь в Крестфолле, чтобы сбежать от этой боли.
Зефиру, кажется, сейчас стошнит. Меня, пожалуй, тоже. При всей моей ненависти к ней… я никогда не хочу видеть её в таком виде. Подвешенной. Мёртвой.
Он висел на пристани.
Я изучаю её. От мягких изгибов её щёк до точёной линии челюсти. Её аккуратный нос и огромные бирюзовые глаза. Даже её хвост. Она всегда такая живая. Она всегда такая красивая.
Логика бьется внутри меня. Мерроу — зло. Зефира — зло. И всё же я не знаю, что бы я сделал, если бы нашёл её в таком состоянии.
Это всё связь. Эта нить. Это долг.
— Я не предам вас, — говорит Гавриал, абсолютно не подозревая о моей внутренней борьбе. Он смахивает влагу со щеки и устраивается поудобнее на каменном выступе. Его глаза закрываются. — Я здесь, чтобы помочь. Если не можете доверять ничему другому, поверьте хотя бы в то, что я знаю, насколько прогнило моё королевство. И я не собираюсь рисковать ради него жизнью.
Я отрываю взгляд от Зефиры, чтобы свирепо посмотреть на него:
— Говорит человек, который использовал угрозу мерроу, чтобы заставить короля помиловать его.
Гавриал вздыхает:
— Я не хотел умирать, Арион. Я сделал то, что было необходимо для спасения моей шкуры. У меня идеальная память, я досконально знаю банды Мортии, и я умён. Я помогаю им больше, чем они когда-либо помогали мне.
— Арион думает, что сердце находится в Безднах, — делится Зефира. — Мы пытались проникнуть в Освещенную библиотеку, чтобы найти упоминания об утопии, но чернокнижник взорвал её к чертям собачьим.
Глаза Гавриала округляются:
— Ты взорвал Иллюминационную библиотеку?
Я злобно смотрю на Зефиру, но она лишь качает плечами:
— Что? Ты ведь это сделал.
— Мы могли погибнуть…
— Вот именно. Как и Гавриал. — Она поворачивается к историку: — У тебя есть идеи, где могут быть Бездны? Наша единственная зацепка — это Соль. «Тепло моря». Какая-то сказка Гринвуда.
— Зефира убеждена, что Бездны находятся под водой, — поясняю я. — И на данном этапе нам, нахрен, жизненно необходимо, чтобы так оно и было.
Гавриал задумывается, переворачиваясь на бок, чтобы перевести взгляд с одного на другого:
— Существует слишком много исторических текстов, чтобы сузить круг поисков. У каждого королевства свои сказки о Безднах и о том, как они возникли при сотворении их богом. Но… пару сотен лет назад жил один историк. Молодой парень. Он утверждал, что нашёл их.
Я хмурюсь. Я никогда не читал о том, чтобы кто-то находил Бездны. Впрочем, к тому времени, как я обнаружил, что сердце может быть там, у меня уже не оставалось времени читать что-то ещё.
— Кто?
— Васильев, — произносит Гавриал, и мой пульс начинает учащаться. — Он был одержим идеей совместного существования мерроу и человечества. Он провёл всю свою карьеру в поисках доказательств.
Имя кажется знакомым, будто я уже где-то его встречал. Но не могу вспомнить, где именно.
Зефира пристально смотрит на Гавриала:
— Что он нашёл? И где?
— В том-то и фокус — никто не знает. Нет никаких источников от самого Васильева, только записи тех, кто его окружал. По слухам, он был зависим, и весь человеческий мир считал его законченным сумасшедшим, но в конце концов он возглавил экспедицию. Он нашёл финансирование и увёл команду в океан. — Гавриал пожимает плечами, будто эта новость не меняет правила игры. Будто это не то, что я искал всю свою жизнь. — Последняя запись в дневнике его коллеги гласила: «Васильев нашёл это. Я не знаю, как ему удалось, но он клянётся, что это правда. Он принёс нам камень. Какую-то глупую безделушку, однако геолог божится, что тот не врёт. Камень старый. Намного старше всего, что мы видели прежде. Материал, с которым мы никогда не сталкивались. Чёрный как ночь, плотнее любого другого камня. Мы отправляемся в экспедицию на рассвете. Боги, помогите нам, нам предстоит пересечь моря. Васильев говорит, что нам придётся столкнуться с мерроу и монстрами. Он говорит, мы должны быть готовы. Но он также говорит, что Бездны ждут, и если мы найдём их, мир изменится. Кое-кто из команды ему не верит, но они не знают его так, как я. Только уверенный в себе человек станет без страха погружаться в эти опасные глубины. Я доверяю ему свою жизнь. И поэтому я ухожу и не стану оглядываться». — Гавриал вздыхает, сильнее опираясь на локоть. — Очевидно, это было последнее, что слышали об этой экспедиции. Они так и не вернулись, и никто не знает, где они сгинули.
Зефира продолжает смотреть на него, но её взгляд становится отрешённым. Через нить проносится короткая, резкая вспышка страха, подлинного ужаса, прежде чем она качает головой.
— Монстры… это может означать Соль. Там живут кракены, и когда-то они были известны тем, что топили корабли моряков. И я верю, что там плавает парочка мегалодонов, не говоря уже о гигантских крабах. Не так много мерроу живут в Соль, потому что… ну, он такой мелкий по сравнению с другими морями. Люди легко могут туда добраться. И чудовища легко могут всё уничтожить.
Однако кое-что здесь не сходится.
— «Опасные глубины» не звучат как описание мелководья.
Зефира закатывает глаза:
— С точки зрения человека, всё в океане глубокое и опасное.
Я хмурюсь. Предвзятость восприятия существует, но мы не можем позволить себе действовать наугад. Мы не можем позволить себе терять время.
— Есть ли более глубокая часть океана? С монстрами? — спрашиваю я её.
Она молчит, сжимая губы в упрямую линию.
— Силь, — произносит Гавриал, наблюдая за ней прищуренными глазами. — Верно, русалка? Силь — самое глубокое море, и там есть впадина…
— Это не Силь! — огрызается она, и капля её гнева просачивается через связь. Я наклоняю голову, изучая её, пока нить обвивает её грудь. Потому что это не просто гнев. Там есть что-то ещё, что-то, что она очень усердно пытается подавить. Скрыть от меня, с удивлением осознаю я. Но я не могу понять, что это, и не могу взять в толк, почему перспектива возвращения домой вызывает у неё такую ярость.
— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Терпеливо.
Её глаза вспыхивают при этом вопросе:
— Потому что я Зефира из Силь. Потому что я прожила там шестнадцать лет и никогда не видела никаких следов руин. Потому что я никогда не сталкивалась с монстрами. Потому что те глубины не были… они не опасны. — Ложь. Я в упор смотрю на неё. Зефира врёт сквозь зубы, и я подавляю желание ухватиться за связь, пульсирующую между нами. Притянуть её ближе и заставить рассказать мне правду. Рассказать всё. Но у нас нет времени на очередную ссору, а Зефира выглядит так, будто готова ринуться в бой в любую секунду. Её глаза сужаются под моим пристальным взглядом, а губа кривится. Она похожа на загнанного в угол зверька, который вот-вот бросится на тебя.
— Впадина… — снова начинает Гавриал.
— Я не собираюсь, блять, говорить о Впадине Скелератус! — Гнев, курсирующий через нашу связь, взрывается с поразительной скоростью, и я моргаю, подавляя желание физически отстраниться от его интенсивности. От этого жара. Потому что я видел Зефиру злой. Я испытал это на собственной шкуре. Я видел её испуганной, но что бы это ни было — это не то. Нет. Мысль о возвращении в Силь вызвала у Зефиры совершенно иную реакцию. Что-то первобытное. Висцеральное.
Гавриал, должно быть, тоже это чувствует, даже если не может ощутить так, как я. Он приподнимается на локтях, пока я спрашиваю:
— Что случилось, Зефира? Что ты от нас скрываешь?
Она не смотрит на меня. В упор отказывается смотреть. Её челюсти крепко сжаты, словно она больше никогда не проронит ни слова. Пока, наконец, она не поднимает подбородок и не произносит:
— Этого нет во впадине, и я не могу… я не собираюсь говорить вам, откуда я это знаю. Просто знаю и всё. — Её взгляд блестит — слишком ярко, — когда он наконец пересекается с моим, и теперь вместе с гневом через шнур передается отчаяние. — Вы можете просто поверить мне? Пожалуйста?
Мы долго смотрим друг на друга. Только тихое капанье воды со стены пещеры нарушает тишину. Даже Гавриал понимает, что лучше промолчать, и внимательно наблюдает за нами. Он сейчас не важен. Важна только Зефира — она и вопрос, всё ещё эхом отдающийся между нами.
Ты можешь мне поверить?
Ещё вчера я бы ответил твёрдым «нет», и это было бы заслуженно. Но затем она прыгнула на дриаду ради меня. И она не сбежала от культа. Каким-то образом Зефира из Силь — лгунья, воровка, русалка — всё ещё здесь, со мной, ищет Бездны. И она просит меня поверить ей.
Что ещё более поразительно — я думаю, что, возможно, могу это сделать. Я верю ей.
На данный момент.
— Хорошо, русалка, — тихо говорю я. — Хорошо.
Её губы вздрагивают. Не совсем улыбка, но уже и не презрительная гримаса. Нить тускнеет до слабого, мягкого свечения, когда её гнев угасает. Её страх тоже. Медленно выдохнув, она кивает:
— С учётом всех улик с островов и этой записи, это действительно похоже на Соль. Монстры. Тепло океана. Мерроу не часто заплывают в это море, а те, кто там живёт, держатся в самом центре. Возможно, мы сможем составить карту, где именно находятся монстры. Может быть, они плавают не бесцельно. Может быть, они охраняют какое-то место. — Она тяжело сглатывает и переводит взгляд с Гавриала на меня. — Существуют изображения Вилы, восседающей на спине кракена. Часто на древних эскизах её рисуют как единое целое с кракенами. В этом что-то есть.
Я тоже киваю, всё ещё борясь с желанием изучать её лицо. Рассматривать её. По крайней мере, у нас появилось направление. Цель.
— Значит, Соль.
— Соль, — вторит Гавриал. — План ничем не хуже любого другого. Если чернокнижник может использовать свою магию, мы могли бы попытаться определить точное местоположение с помощью эхолокации. — Гавриал одаривает меня снисходительной ухмылкой и быстро поясняет: — Эхолокация — это способность определять положение объектов по отражённому звуку, используемая такими животными, как дельфины и летучие мыши.
Мой взгляд мгновенно вонзается в него:
— Я не грёбаный дельфин.
— Нет, но ты примерно в двух острых клыках от летучей мыши. — Он с хохотом указывает на мои крылья. Если бы я не был так истощён, я бы вырубил его. Один разряд магии, чтобы заткнуть его. По крайней мере, до конца ночи.
— Я не собираюсь кричать в океане, чтобы найти древние руины, — холодно отрезаю я. — Это нелепый план и, честно говоря, оскорбительный. Если в Соль есть магия, я почувствую притяжение. Я смогу почувствовать его. — Я заставляю себя сосредоточиться, представить тот финальный момент, когда я буду держать сердце Мортема в своих руках. Что-то внутри должно подсказать мне, когда я буду близко. Я был создан из Мортема, сотворён по его образу и подобию, вылеплен его избранными старейшинами. Я обязан почувствовать сердце, когда оно окажется рядом, — толчок, рывок, что угодно, похожее на дурманящую магию, бурлящую в моих венах. — Я почувствую его, — повторяю я. Отчаянно.
— Соль, — соглашается Зефира.
Гавриал снова закрывает глаза и кладёт руку на лоб. Он засыпает за считанные секунды. Я не остаюсь, чтобы смотреть на него или заставлять себя вести светскую беседу с Зефирой. Поднявшись и потянувшись, я скрываюсь в пустом туннеле, чтобы побыть одному. Энергия горячей волной циркулирует внутри моего тела, мышцы дрожат. Я истощён. Такое чувство, будто меня пропустили через жернова. И ситуация начинает казаться безнадёжной. Сердце Мортема. Бездны. Бессмертие. Я думал, что, если сосредоточусь на миссии, всё встанет на свои места. Я думал, что всё это… будет иметь хоть какой-то смысл.
***
— Пожалуйста, — плачет мальчик. — Пожалуйста, помогите мне.
Обсидиановые ступени Башни Аркана залиты кровью. Кровью его отца. Мальчик знает, что это противозаконно. Он понесет наказание в десятки раз хуже от стражников, солдат или, может быть, даже от самих чернокнижников за осквернение их священной земли.
Они должны были очистить этот город от гнили. Они должны были стать героями.
Где они были, когда его отца убивали?
Он смотрит на отца. Седые пряди в густых чёрных волосах. Слипшиеся от крови на лице. Его череп проломлен. Расколот. Мальчик видит мозг своего отца. Всё это время отец смотрит на безоблачное небо с застывшим выражением муки.
— Пожалуйста, почините его. — Голос мальчика становится хриплым, пропитанным яростью. Пожилые мужчины на ступенях не отвечают. Они просто смотрят на него. Смотрят на его отца. На их губах нет ни улыбки, ни хмурости, словно у них нет своего мнения о его боли. Словно они не способны понять крушащее его горе. — Это сделали Шрамы. Они… они ворвались в наш дом и избили его. Изб-били молотком. — Слёзы катятся по лицу мальчика. — Пожалуйста, вы должны…
— Мы ничего не должны. Мы подчиняемся Мортему и королю, — говорит старик, стоящий посередине. Его жидкая седая борода трясётся при каждом холодном слове.
— Но вы же должны защищать королевство…
— Твой отец был вором. Он крал. Понесённое наказание соответствовало преступлению. Мортем забрал его.
Его отец… вор? Мальчик сглатывает, не в силах видеть сквозь слёзы. Мир перед ним размывается. Становится туманным. Нечетким. Он больше не похож на дом. Его руки сжимаются в кулаки, и он бьёт ими по ступени:
— Помогите мне, чёрт возьми!
Старик посередине спускается на одну ступеньку. А затем он улыбается:
— Как тебя зовут, мальчик?
— Арион. Арион Стоун.
— Арион Стоун. — Он продолжает спускаться ниже, ниже, ниже, останавливаясь прямо перед мальчиком, где носком сапога небрежно отпихивает в сторону его отца. — Я не могу помочь этому ничтожеству. Он был гнилью, а всякая гниль должна быть истреблена. Однако я могу помочь тебе, если ты сам того пожелаешь. Я могу даровать тебе силу истреблять гниль самостоятельно.
— Что? Как? — Дыхание перехватывает в горле мальчика. Он косится на отца. Он видит только кровь и мозг. Он скучает по смеху отца. По отцовской улыбке. Он не был гнилью. Ведь так?
— С помощью магии, Арион. Через магию возможно всё.
***
Но это было не так. Это не так. У магии есть пределы, а смертность — это тюрьма, из которой мне не сбежать. Какой смысл был жертвовать всем? Какой смысл был в пытках, битвах и смерти? Я должен был сделать Мортию лучше. Я собирался сделать её безопаснее.
— Арион? — мелодичный голос разносится по туннелю, вырывая меня из мыслей. Зефира. — Ты… ты доверяешь ему? — спрашивает она. — Ты уверен, что нам стоит держать его при себе?
— Теперь, когда ты засосала его, ты хочешь от него избавиться?
— Это нечестно. Я просто пыталась помочь.
Нет. Это было нечестно. Но я не могу дышать из-за внезапного наплыва эмоций. Я не могу ни на чём сосредоточиться из-за этого сожаления. Страх, что я совершил ужасную ошибку. Вид чёрных вен, паутиной покрывающих мою грудь, вызывает новый приступ желчи в горле. Когда это произошло?
Когда всё пошло прахом?
— Извини, — выдавливаю я. Слишком грубо. Слишком коротко. Паршивое подобие извинения.
Тем не менее Зефира смеётся:
— Замри, моё сердце. Извинения от чернокнижника. Что дальше? Проповедь от рыбы-капли?
— Смешно. — Я прислоняюсь спиной к острой стене и откидываю голову на камень. — Гавриал не убьёт нас. Он заядлый игрок, но никогда не был убийцей. И он умён. Он знает о Безднах больше, чем я. Хотя я не знаю, насколько он будет лоялен. Он всегда будет заботиться в первую очередь о себе. — Впрочем, как и я, верно? Разве не поэтому я спас русалку от виселицы?
— Нежелание умирать — это я могу понять, — признаётся она.
— Я тоже.
Знакомая тревога проносится по серебряной связи. Я беру его в руку, проводя большим пальцем по деликатной поверхности. Она мягко выдыхает в ответ. Звук, кажется, отражается от каждой стены.
Хотя это первое мгновение, когда я остался наедине за последние несколько дней, и, хотя у меня нет для этого никаких причин, кроме, возможно, самосаботажа, я вызываю искру магии из жара между рёбрами. Визуализируя её чешуйки, капли солёной воды на каждой из них, я мысленно высушиваю их. С одним лишь взмахом ресниц мне удаётся превратить её хвост в ноги. Я понимаю, что всё сработало, когда она ахает. Затем она прочищает горло.
— Спасибо.
— Благодарность от русалки? — вторю я с сухим смешком. — Замри, моё сердце.
Шаги звучат тихо и неуверенно в гроте, переходя в туннель, где Зефира заглядывает внутрь. Она сменила свои изодранные юбки и сломанный лиф на рубашку Гавриала. Должно быть, я высушил и её тоже. Пуговицы с трудом удерживают ткань на её груди и бёдрах. Ткань слишком тесная, слишком маленькая. Я свирепо смотрю в потолок, после чего снимаю собственную рубашку, высушиваю её магией и швыряю в неё.
Она с лёгкостью ловит её:
— Это ещё зачем?
— Выглядишь так, будто тебе неудобно.
Её лоб прорезает мягкая, обеспокоенная морщинка:
— Я в порядке.
— Нет, не в порядке. — Я приподнимаю шнур. — Я чувствую это.
Её пальцы тянутся к пуговицам, и она начинает расстёгивать их. Когда я крепко зажмуриваю глаза, она снова смеётся:
— Там нет ничего, чего бы ты ещё не видел, чернокнижник.
Но она не понимает. Эти последние несколько дней сломали меня. Они уничтожили меня. Раньше я контролировал свои эмоции. Раньше я, чёрт возьми, вообще ничего не чувствовал. Теперь всё, что я знаю, — это боль, истощение и выгорание.
— Ладно. Я прилична. Можешь снова смотреть.
Я приоткрываю один глаз, чтобы убедиться, и она порочно улыбается мне. Устроившись на старом ящике, она скрещивает ноги, и моя рубашка задирается высоко по её бёдрам. Твою мать. Она выглядит как ожившая картина: плавные изгибы, золотистая кожа, глаза, блестящие от лукавства и чего-то ещё — чего-то тайного и тёмного. Её язык касается губ, чтобы увлажнить их, и я напрягаюсь.
Она — чистая пытка.
Я отвлекаюсь, материализуя буханку хлеба, головку сыра, две груши и бутылку клубничного вина. Простая еда. Простая магия. Мы не ели нормально с тех самых пор, как… боги, когда? Её желудок урчит при виде еды. Она спрыгивает с ящика, чтобы подойти ближе, и я раскладываю угощение на бочке.
— Богиня, это выглядит божественно. — Она без приглашения впивается зубами в хлеб, издавая стон при первом же укусе. Она собирает упавшие крошки большим пальцем, прежде чем слизать их с кончика пальца. Пожалуй, это было не лучшее отвлечение. — Как ты это делаешь? — спрашивает она после следующего куска.
— Магию?
Она кивает и забирает сыр из моей руки, счищая слой оранжевого воска.
— Пока я могу представить место, откуда я её заимствую, брать еду на самом деле довольно просто. В башне они держат специальное хранилище, чтобы чернокнижники могли материализовать всё необходимое в экстренных случаях.
— «Они», — подмечает она.
— Что?
— Ты сказал «они», а не «мы».
Я не отвечаю. Она и не настаивает. В течение нескольких минут мы едим в тишине. Это довольно комфортно. Она прикладывается губами к горлышку бутылки вина и пьёт в своё удовольствие. Я съедаю огрызок её груши, когда она заканчивает с ней. Мы спорим из-за сыра, и она забирает последний кусок хлеба. Когда всё кончено, она садится на землю напротив меня, подтянув ноги к груди.
— Зачем ты это делаешь?
Как всегда, я понятия не имею, о чём она говорит. Она словно существует в другой плоскости, видя кусочки пазла, невидимые для остальных.
— Людям требуется пища, чтобы жить. Иногда мы едим до трёх раз в день.
Она хмурится и швыряет винную пробку мне в лицо. Я ловлю её с тихим рокотом смеха.
— Я имею в виду, зачем ты продолжаешь использовать магию, если она причиняет тебе боль? — Прямой вопрос повисает между нами, точно порох, взрываясь в моей груди от удара. — Я чувствую это, — говорит она, повторяя мои более ранние слова и наматывая серебряный шнур на палец. — И… твоя грудь. Когда ты используешь магию, чёрные чернила расползаются.
— Это не чернила; это моя кровь гниёт в венах. — Правда колеблется на языке. Могу ли я признать это? Стоит ли? Зефира — мерроу. Но, рассуждаю я, она также связана со мной. Теперь мы в этом вместе, к лучшему или худшему.
Она прикусывает нижнюю губу:
— Так… почему бы просто не остановиться?
Я сажусь, прислоняясь головой к стене; мои ноги вытягиваются вдоль туннеля и едва касаются её коленей. Этого лёгкого касания достаточно, чтобы я почувствовал его каждой клеточкой тела.
— Испытания Чернокнижников, по сути, переплавляют нас в чистую магию. Всё, чем я был до этого, стерто, и теперь осталось только это. — Я заставляю биолюминесценцию вокруг нас разгореться ярче. Она пульсирует яростным светом. — Я и есть магия. Если я перестану её использовать, то умру.
Зефира подносит руку к глазам, зажмуриваясь от яркости:
— А если ты продолжишь её использовать…
— Я тоже умру. — Я делаю вдох. Один короткий вдох, прежде чем разрушить всё, что она, как ей кажется, понимает. — Я умираю, Зефира. Мы умираем.