— Отведи её в её комнату, Син, — приказывает Королева Волков. — Ей нужно отдохнуть перед Первым Обрядом.
— Я могу идти, — возражаю я, не желая, чтобы его руки касались меня ещё хоть на секунду.
Королева Волков сверкает глазами.
— Несколько мгновений назад ты едва держалась на ногах. Первое превращение в волка потрясает твою душу. Пока ты не пройдёшь Первый Обряд, ты хрупка, как стекло, и ещё не наполнена всеми дарами вселенной. Нам повезло, что твоя небольшая стычка с Эвелин не оставила на тебе неизгладимых шрамов. Ты позволишь кронпринцу нести тебя и не будешь совершать других безрассудных поступков перед обрядом.
Я сглатываю. Это явно проверка, но я чувствую слабость в костях. Как ни противно мне это признавать, я не уверена, что смогу идти прямо сейчас — не уверена, что мои ноги смогут что-то сделать, кроме как сломаться или убежать, или, возможно, и то, и другое одновременно. Мои мышцы словно разжижаются, лёгкие ноют, и боль пронизывает меня подобно грому.
Я наклоняю голову, и её глаза сверкают.
— Очень хорошо, Укушенная. Синклер?
— Да, Мама, — Син слегка кланяется и выносит меня из тронного зала в магические коридоры за ним. Я не сопротивляюсь его хватке, когда он притягивает меня ближе к себе, убеждаясь, что гобелен плотно облегает меня, когда мы проходим под первой аркой.
Этот замок не похож ни на что, где я раньше была, я ничего такого раньше не видела. В воздухе переливаются фиолетовые и синие блики, которые, казалось, исходят от цветов, распускающихся в трещинах стен. Высокие арки сменяются высокими витражами, изображающими… изображающими движущиеся силуэты. О волках, бегущих по лесам, и метеоритах, падающих на землю. Здесь также есть фейри, высокие и сильные, прячущиеся за тенистыми дубами, и сирены, плывущие по ослепительным лазурным волнам. Я смотрю на них, на ковры, которые стелются за нами, расширяясь под нашими ногами при каждом шаге Сина, на факелы, которые горят в глубине зала, переливаясь от индиго к эбеновому пламени.
Я изумлённо смотрю на парня, который несёт меня, погружённый в свои мысли. Наблюдая.
Син.
На носу и щеках у него веснушки, над губой родинка, такого же коричневого цвета, как и вены, пронизывающие его бордовые глаза. Он выглядит моим ровесником, как подросток, который мог бы заключить контракт быть моделью в Париже, но его мускулы податливее моих. Его рост поражает воображение. Красота делает его ещё более смертоносным. Прямо как этот замок.
— Где мы находимся? — наконец спрашиваю я.
Он опускает взгляд, его брови приподнимаются, будто он удивлён, что я заговорила. Его сердце бьётся у меня под боком, успокаивающий, лёгкий ритм прерывается внезапным толчком. Определённо, сюрприз.
— В Замке Севери.
— Я никогда не слышала…
— Ты можешь знать его по человеческому названию, Кастильо-де-Сан-Маркос, — его слова короткие. Высокопарные. Он предпочёл бы заниматься чем угодно, только не обсуждать это.
Но… мои глаза расширяются. Кастильо-де-Сан-Маркос — старейший каменный форт в Соединенных Штатах, расположенный в историческом центре города Сент-Огастин. А это значит, что я… в нескольких минутах езды от дома. Десяти или пятнадцати, не больше. Папа часто патрулирует окрестности форта. Мы с Селестой провели так много дней, прогуливаясь мимо него, так много раз ходили на экскурсии, исследуя территорию.
— Нет, — быстро отвечаю я. — Форт используется для туризма. Это не настоящий замок. Это не он, — я поднимаю слабую руку, указывая на мерцающие голубые языки пламени рядом с нами. Этого не должно быть. Ничего из этого не должно быть возможным. Я была в Кастильо-де-Сан-Маркос всего один раз, во время экскурсии в четвёртом классе, и там можно было увидеть только камни. Так много камня, грязи и несколько искусственных раскладушек, сложенных рядом, чтобы заполнить пустое пространство. Над головой силуэт волка несётся по открытому лугу из туманного изумрудного стекла и отрывает голову от шеи вампира. Красота делает это зрелище ещё более смертоносным.
— Это потому, что он здесь, но в то же время его и нет, — Син ныряет под другую арку, и мы попадаем в новый коридор, украшенный флагами. Гербы, вышитые в тех любимых цветах металлик на бирюзовом и полуночно-синем, развеваются на сверхъестественно холодном ветру. Один из них соответствует символу, висящему на золотой цепочке на шее Сина. Семиконечная звезда, вплетённая в змей. — Это портал, — быстро объясняет он. — Шкаф в Нарнию? Кроличья нора в Страну чудес? Что моя мать забыла упомянуть о наших Высших предках, так это то, что они жили не совсем на той земле, какой мы её знаем. Скорее, они жили в тех уголках Земли, которые только они могли увидеть и потрогать. Вот почему они эволюционировали иначе, чем люди.
Прежде чем я успеваю задать хоть один из миллиона вопросов, вертящихся у меня в голове, он продолжает.
— Повсюду есть карманы-порталы, ведущие в Царство Превосходства, и, хотя большая часть королевства лишена магии из-за того, что произошло с исчезновением фейри, её достаточно, чтобы поддерживать в нём существование Семи Дворов и их многочисленных стай. По словам Инструктора Альвареса, каждый портал открывается для таких, как мы, в тех местах, где земля людей подверглась нечеловеческому кровопролитию. Двор Северной Америки размещался именно в этом уголке с 1740 года. Осада обнажила древнюю крепость фейри. И вот мы живём здесь, где остатки их магии переплетаются с нашей собственной.
Син протягивает руку и гладит маленькую каменную статуэтку волка. Она извивается от его прикосновения.
— С тех пор нам удавалось скрывать наше богатство. Люди не должны знать о нашем существовании. Те, кто знает, умирают.
Зрелище волшебства, благоговение перед ним и страх перед ним мгновенно скапливаются у меня в груди. Я вцепляюсь руками в его белую тунику.
— Н-но мой отец… Он был там. Он бы знал…
— Твой страх осязаем, — просто говорит он. — Я чувствую его вкус, как красное вино для измученного человека. Ты долго не протянешь, если не научишься контролировать его.
Я застываю в его объятиях. Он слишком близко. Он повсюду. И я не хочу рисковать своим нынешним состоянием, бросаясь на землю. Поэтому вместо этого я вонзаю ноготь ему в руку. Он ругается, но не роняет меня.
— Он мой отец. Просто потому, что… потому что ты вырос в логове монстров…
— Твой отец — представитель человеческого закона, — говорит он себе под нос. Почти незаметно. — Шериф Сент-Огастина хорошо знаком с замком Севери. Это единственный способ убедиться, что люди не задерживаются там, где им не следует находиться. Таким образом, твой отец будет в безопасности. Возможно, его повысят, если только он никому не расскажет о том, что видел той ночью. Мы заботимся о тех, кто заботится о нас.
Я качаю головой.
— Так он знал? Мой отец — он знал об этом раньше?
Син усмехается.
— Нет. Он бы не узнал.
Меня охватывает облегчение. Недолгое. Горько-сладкое. Папа не знал. По крайней мере, до нападения. Но… он всё равно бросил меня. На секунду — всего лишь на один ужасный, жестокий момент — я надеюсь, что Син лжёт о безопасности моего отца. Я судорожно сглатываю, и Син крепче сжимает мою талию.
— Твои эмоции сейчас неустойчивы, — говорит он. — О чём бы ты ни думала, это нереально.
Хотя всё это кажется реальным. Я прекрасно могу представить своего отца, коренастого, одетого в форму, подъезжающего к месту преступления с мигалками и включённой сиреной. Представляю, как он появляется перед тем, как волки разбежались. Интересно, остался бы он и сражался? За меня. За Селесту.
Ещё день назад я бы ответила «да». Без сомнения. Но теперь я уже не так уверена. Воспоминания об отце кажутся мне странными, искажёнными, как фотография, которую складывали и разворачивали слишком много раз, чтобы её можно было разглядеть.
Отец бросил меня. Он оставил меня на растерзание этим монстрам. И я… я ненавижу его за это. Ярость, которую я испытывала раньше, никуда не делась. Она просто поселилась во мне, как домашний питомец, свернувшийся калачиком и дремлющий. Он дремлет, и я… я могу разбудить его в любой момент.
Я смотрю на Сина, отчаянно пытаясь выровнять дыхание, но не могу. Кажется, я совсем не могу это контролировать.
— Ты говоришь это, чтобы успокоить меня.
— Может быть, — он пожимает плечами. — Для меня не имеет значения, во что ты веришь.
Я наблюдаю, как ковры превращаются в камень, по мере того как мы продвигаемся вглубь замка и ищем что-нибудь — что угодно — что могло бы сказать о насилии или жестокости. Я должна бояться Сина; я должна заикаться и запинаться, будто разговариваю с Максом Кайденом на песке, но я ещё слишком многого не понимаю. И Син, похоже, является единственным способом, которым я могу это выяснить.
— Откуда ты знаешь о Стране чудес и Нарнии?
Он смотрит на меня, и на его лице снова появляется удивление.
— Что?
— Ты упомянул о них, но я предполагаю, воспитываясь здесь…
— Ты не должна предполагать, Ванесса. Никогда, — его пальцы впиваются в мою кожу, а взгляд незаметно становится жёстким. — Особенно, когда дело касается оборотней.
Инстинкты, тревога пронизывают меня насквозь: замолчи, отвернись, не дави на него. Но я игнорирую всё и каждого. Худшее со мной уже случилось.
Поэтому вместо того, чтобы повторить свой вопрос о сборниках рассказов, я говорю:
— Ты был на пляже.
Его пульс остаётся таким же ровным, как и всегда.
— Да.
— Ты видел меня там.
— Да.
— Где ты был, когда на меня напали?
Он делает паузу. Прямо за нами, сквозь прозрачное круглое окно, небо окрашено в мягкие голубовато-серые тона. Рассвет. Значит, прошло уже несколько дней. После Селесты прошло несколько дней… Я сдерживаюсь. Пытаюсь запереть эти ужасные чувства внутри, где он их больше не увидит. Если он это и делает, то никак не подаёт виду.
— Я уже дважды сказал тебе: я не убивал твою подругу.
— И ты думаешь, этого достаточно, чтобы я оставила всё как есть?
— Я пытался взять вечеринку под контроль, — говорит он. — Мой титул — Синклер Севери, наследный принц двора Королевы Волков — не просто показуха. Есть обязанности, которым я присягнул. Ты и твоя подруга разрушили атмосферу на пляже, прежде чем сбежали. Люди боролись с нами, угрожая заставить нас измениться. Некоторые оборотни убежали, чтобы защитить себя, но остальные… Мы никогда не отличались терпением. Сдержанность становится почти невозможной, когда ты поддаёшься эмоциям — я уверен, ты с этим уже знакома, — он приподнимает бровь, но я не отвечаю. Не хочу признавать, что он прав. — Мне нужно было убедиться, что те, кто остался, не натворят глупостей.
Я фыркаю, звук получается гораздо более хриплый и испуганный, чем я хотела.
— Ты имеешь в виду глупостей вроде убийства? Например, того, что случилось с моей подругой?
Он подходит к узкой лестнице, но вместо того, чтобы подняться по ней, ставит меня на ступеньку выше себя. Мои ноги дрожат, такие хрупкие, что становится стыдно, но он со вздохом обнимает меня за талию.
— Я сожалею о её убийстве. Я сожалею о твоей судьбе. Но с этим ничего нельзя поделать. Теперь ты принадлежишь к этому двору…
— К чёрту… к чёрту это! И к чёрту вас! — я не могу удержаться от того, чтобы не повысить голос и не повысить кровяное давление. — Её убийство не было случайным. Её убил кто-то из вас.
— Не я, — рычит он. Он ещё сильнее прижимает меня к стене. Я оказываюсь в ловушке. — В последний раз, чёрт побери, говорю, я не убивал твою подругу. Чего бы ты ни надеялась добиться, подумай ещё раз. Если ты сделаешь хоть один шаг по этому замку с выпущенными когтями, ты всё равно что покойница, — он берёт меня за запястье, показывая когти, болезненно выросшие только на трёх моих пальцах. — Веришь или нет. Но, по крайней мере, имей достаточно дальновидности, чтобы не лезть прямиком в петлю.
Я отдёргиваю руку, пряча её за спину. Желая, чтобы эти когти исчезли. Один исчезает — и с таким же успехом это мог быть нож, вонзающийся в кость моего пальца. Я сдерживаю крик.
— Я… Я думала, дворы защищают своих.
— Этот двор и шесть других защищают преданных и сильных. Прямо сейчас ты не являешься ни тем, ни другим.
Я сердито смотрю на него, раздувая ноздри, жалея, что у меня нет сил обойти его. Пройти мимо него.
— Тогда, может быть, я уйду.
Он преграждает мне путь с контролируемой лёгкостью. Его рука всё ещё обнимает меня за талию, слегка касаясь моей кожи, будто он готовится к моему неминуемому падению.
— Ты едва в сознании.
— Я… я пока не упала, — я тычу его в грудь одним из своих обычных ногтей. — Если этот двор такой жестокий, каким ты его представляешь, тогда отпусти меня.
Он упирается кулаком в стену, преграждая мне путь длинной мускулистой рукой.
— Ты не можешь.
— Из-за соглашения?
— Соглашение было магическим и обязывающим, но нет. Это был способ успокоить мою мать, пока обряд не закончится. Она хотела быть уверенной в твоей верности. Несмотря ни на что, каждый оборотень, завершивший свой Первый Обряд, принадлежит к Двору Волков. И ты… ты будешь принадлежать моей матери. С твоими фиолетовыми глазами, с твоими неизвестными способностями, она не позволит тебе уйти. Никогда.
Мои веки трепетно закрываются, будто так я могу остановить осуждение. Фиолетовые глаза. Неиспытанный потенциал. Неизвестные способности.
— Кто я? — хрипло шепчу я.
— Ты — оборотень, — Син выдыхает, и до меня доносится лёгкий аромат засахаренной мяты. Я ненавижу себя за то, что могу его различить. Я почти ощущаю его — его — только по запаху. — Ты — оборотень, который теперь принадлежит моей матери.
Моя грудь под покрывалом становится розовой, и я открываю глаза.
— Я не могу остаться…
— Покинуть двор — значит стать волком-одиночкой, Ванесса, — моё имя слетает с его губ мягко, как мольба. — Волки-одиночки умирают. Сначала мы черпаем силу в нашем дворе, а затем в наших стаях. Чем дольше мы остаёмся в наших стаях, учимся сражаться и существовать бок о бок друг с другом, тем сильнее становимся. Но если мы уходим… — он делает паузу. Вздрагивает, будто ему больно.
— Частички нашей души остаются позади, — заканчивает он наконец, — и остаются со стаей и двором. Чем дольше мы обходимся без того и другого, тем больше отдаляемся от самих себя. Большинство одиноких волков становятся кровожадными и бешеными. Они ищут что-нибудь, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Но когда они не могут… — он бросает на меня взгляд. В его взгляде ещё больше усиливается боль. — Они пожирают сами себя. На Одинокого волка никогда не нужно охотиться. Они всегда заканчивают работу сами.
Ох.
Я судорожно сглатываю и прислоняюсь к стене. Затем он прикасается ко мне, чтобы убедиться, что я не упаду в обморок. Но… Я не чувствую слабости. Цвет сходит с моего лица. Волосы на затылке встают дыбом. Я в ужасе.
— Ты никуда не денешься, Ванесса, — печально говорит он.
Я не могу смотреть на него. Не могу смотреть никуда, кроме как в землю.
— Я хочу отдохнуть. Пожалуйста.
Он кивает, подхватывает меня на руки и, перепрыгивая через две ступеньки, поднимается по лестнице, пока мы не оказываемся перед обычной деревянной дверью с бронзовой ручкой. Он плавно открывает дверь и опускает меня на бордовый ковёр. По крайней мере, эта комната не такая стерильная, как моя предыдущая.
Большая кровать, вырезанная из дерева и оставленная настолько неотшлифованной, что она в буквальном смысле напоминает ветки, растет прямо из центра комнаты. Стены и открытые шкафы, выдвижные ящики и туалетные столики покрыты глициниями и плющом. Всё необходимое есть. Платья, сорочки, нижнее белье, косметика. Будто они знали, что я не умру. Будто они ждали этого.
— Здесь не так уж и ужасно, — говорит он, стоя в дверях. — У нас есть книги, как и у вас. Мы можем слушать музыку. Обычно в замке не работает электроника, но мы оставляем достаточно места, чтобы у нас всегда были развлечения. Мы просто придерживаемся наших лучших традиций, — он делает паузу, улыбается. — Нарния всегда была одной из моих любимых стран, — говорит он и уходит.
Только когда его шаги затихают, и дверь закрывается, я падаю. Ковёр с таким же успехом может быть лужей крови Селесты, но я не могу сдвинуться с места. Я молча смотрю на витраж, изображающий двух змей, душащих розу. За ним поднимается свет, разливаясь по комнате. По моей безукоризненно бледной коже.
Никуда не денешься.
Добро пожаловать ко Двору Королевы Волков.
Что, чёрт возьми, я наделала? Кем я стала? В зеркале во всю стену отражается нечеловечески красивая девушка с фиалковыми глазами и пепельными волосами с такими насыщенными фиолетовыми прядями, что они могли бы сойти за бархатные ленты, лежащие на полу. Она щурится, будто вот-вот заплачет, но слёзы не текут. Она неправильная. Сломленная. И я ненавижу её за это — за всё это. Но я не могу отвести взгляд. Я не могу уйти.
Гобелен скрывает остальную часть меня, и я благодарна ему за это. Я не хочу видеть, какие синяки остались, а какие исчезли после превращения. Я лежу так часами, не двигаясь. Не моргая. Прокручиваю в голове каждый разговор до тех пор, пока самое важное не начинает обретать смысл.
Только не оборотни. Только не двор.
Селеста.
Син сказал, что некоторые волки остались и дрались на пляже. Но другие ушли. Другие убежали. Это означает, что один из них должен быть виновником. Та девушка… Эви… Она могла убить Селесту. Другой укусил меня и разрушил мою жизнь. Оба были волками с красными глазами. Осознание этого должно было заставить меня плакать и содрогаться, но я улыбаюсь.
Если ими руководит Син, значит, они принадлежат к этому двору. Вероятно, знатные люди, как и сказала королева. Рано или поздно я их увижу. Я собираюсь выяснить это.