Я провожу по созвездиям и металлическим нитям гобелена своим единственным оставшимся когтем, когда солнце снова садится. В моей комнате нет свечей. Ничто не рассеивает тьму, которая, кажется, царит в замке. Поэтому я просто неподвижно лежу на ковре.
Если бы Селеста была сейчас здесь, она бы закатила глаза и велела мне вставать. Чтобы получить максимум удовольствия от предстоящего приключения. Неделю назад мы готовились к контрольным по математике и пытались запомнить периодическую таблицу элементов, а теперь я в волшебном замке, у меня есть собственная комната, и мне предстоит какой-то обряд, о котором я ничего не знаю. На секунду это звучит очаровательно. Будто сказка сбежала со страниц своей книги и осыпала меня волшебной пыльцой. Но это не волшебство. Это кошмар.
Я касаюсь пальцем оставшегося когтя. Он острый, как битое стекло, прочный, как алмаз, и мгновенно режет мне кожу. Я и есть кошмар.
— О боже. Скажи мне, что ты хотя бы приняла ванну! — Моя дверь распахнута настежь, и комнату заливает свет факелов из коридора. Я щурюсь от него, прижимая руку к глазам, пока они привыкают. Молодая женщина — возможно, всего на два-три года старше меня — с ирландским акцентом, густым, как сметана, врывается внутрь и поспешно захлопывает дверь ногой. — Вставай. Вставай!
Она откидывает уголок гобелена, принюхивается и морщится.
— Значит, ты не мылась. О боже, о боже, о боже, — непокорные медные кудри обрамляют её веснушчатое личико, а карие глаза оглядывают меня с головы до ног. — Это нехорошо. Совсем нехорошо. Фауна! Наполни ванну!
Я сажусь хотя бы для того, чтобы помешать ей дёргать за мой гобелен, и наблюдаю, как вторая женщина, вдвое крупнее и старше первой, несёт плетёную корзинку, наполненную пузырящимися настойками. А также… она проносит её мимо нас к противоположной стене, где висит огромная картина с океанским пейзажем. Нажимая на каждый уголок позолоченной рамы, женщина — Фауна — заставляет картину… двигаться.
Ох, боже мой.
Я задерживаю дыхание, когда бирюзовые океанские волны громко и драматично расступаются, открывая тайный проход внутри. Вот чёрт. Из новой темноты вырывается поток ароматов, все они цветочные, свежие и чистые. Входит Фауна, которая, казалось бы, исчезает в темноте, прежде чем пламя вспыхивает с новой силой, и углубление озаряется оранжевым заревом заката.
— Ну вот, Уна, — говорит Фауна, выходя без корзины и вытирая руки о пыльный фартук, повязанный вокруг её пышной талии. — А теперь займись этим, пока лорд Дюброу не решил, что нам нужно больше руководства в искусстве работы горничной.
Уходя, Фауна с такой силой захлопывает за собой входную дверь, что стены дрожат. Женщина с медными волосами поворачивается ко мне.
— Я Уна, если ты не заметила. А теперь тебе нужно пойти в ванную и отмыться как никогда в жизни, или мы все будем очень сожалеть, понятно?
— Н-нет. Не совсем, — заикаюсь я, слишком смущённая, чтобы делать что-то ещё, кроме как пялиться на позолоченную раму, которая стала чем-то вроде входа.
Уна, решительно нахмурившись, следит за моим взглядом. Она поправляет свои кудри, с придыханием сдувая их, прежде чем направиться к новой двери.
— Это ванная, девочка. Ты не ударилась головой?
— Но это же…
— Волшебство? — заканчивает она за меня. — Оставшаяся магия фейри превосходит даже наши возможности. Каждый дюйм этого места усеян скрытыми нишами и нераскрытыми уголками. Из-за этого мыть просто невыносимо. Но мыть я должна! Особенно тебя. Ты грязная, и от тебя несёт смертью, — она подходит ко мне и рывком поднимает на ноги. Она толкает меня вперёд, обхватив руками за спину, и проталкивает сквозь картину в сверкающую перламутром ванную.
Я разворачиваюсь и с открытым ртом смотрю на высокий мозаичный потолок, продолжая прижимать гобелен к своему телу. В нетронутом мраморе отражается свет факелов, посреди пола стоит огромная ванна, в которой плещется розовая вода. Окна, обрамлённые морскими ракушками, выходят на… на лес.
Как такое возможно? Как вообще всё это возможно?
Я делаю неуверенный шаг, ноги у меня всё ещё тонкие и хрупкие, и Уна использует это движение, чтобы неделикатно запихнуть меня в ванну. Я приземляюсь с громким всплеском, и сладкая, как сахарная вата, вода попадает мне в рот. Отплёвываясь, я немедленно выныриваю на поверхность, а за мной следует испорченный гобелен. Она с хмурым видом вытаскивает его из ванны.
— У нас есть двадцать минут, чтобы выкупать тебя, вытереть и одеть, — говорит Уна. — Это никак не относится к тому птичьему гнезду, которое ты называешь причёской. Так что либо вымойся, либо сделай одолжение и вырви своё сердце, чтобы хотя бы в одной комнате не было беспорядка.
Я нервно-обеспокоенно кусаю губу, но быстрая, как домашняя муха, Уна оказывается передо мной. Она щёлкает по ней.
— Довольно этого, — она опускает меня под розовые мыльные пузыри на секунду дольше, чем нужно, но, по крайней мере, её хватка не грубая. Она просто крепкая. Это напоминает мне о том, как Селеста заплетала мне волосы перед школой, пытаясь привести в порядок то, что мой отец пытался сделать сам.
Наверное, именно поэтому я не сопротивляюсь. Я скучаю по ней. Я скучаю по дому.
Голос Уны тоже звучит достаточно близко. Сладкий, как мёд, даже когда её слова жалят, как пчёлы.
Я смотрю на неё широко раскрытыми глазами, и ей почти удается улыбнуться.
— Вытрись. Рядом с тобой полотенце. Когда закончишь надевать нижнее белье, я одену тебя. У тебя есть пять минут, — она поспешно покидает картину, оставляя меня одну.
Уединение приветствуется, но длится недолго. Возможно, я многого не понимаю, но я всегда достаточно хорошо разбиралась в людях, чтобы верить Уне на слово. Я натираю кожу блестящим мылом с ароматом лимона, не обращая внимания на мелкие ссадины и порезы, прежде чем смыть пятна засохшей крови. Затем наношу на кожу головы немного клубничного шампуня. Он распутывает мои волосы за считанные секунды. Едва я успеваю поставить бутылочку на стол, как возвращается Уна.
— Одна минута, — рявкает она.
Я вылезаю из ванны, чувствуя себя неуклюжей, когда, дрожа, ступаю на холодный пол. Мышцы налиты свинцом и ноют, они жаждут вернуться в тёплую воду. Тело жаждет сна. Но я не могу сделать ни того, ни другого, поэтому вытираюсь пушистым полотенцем и возвращаюсь в комнату. Уна протягивает мне пару прозрачных белых чулок и тонкую белую сорочку. Я никогда не видела ничего подобного, кроме исторических драм, которые так любит мать Селесты.
— Зачем… зачем ты меня так наряжаешь?
— Например, как? — она наклоняет голову, останавливаясь на полпути между мной и огромным деревянным шкафом.
Я указываю на себя.
— Как на какое-то ритуальное жертвоприношение. Будто собираешься скормить меня демону.
Теперь она улыбается. Её губы растягиваются, обнажая два ряда идеально острых белых зубов. Это необходимое напоминание о том, что она мне не отец, а меня нет дома. Уна — оборотень. Она одна из них.
— Семь Дворов придерживаются своих традиций. Оборотни носят элегантную одежду, чтобы демонстрировать грандиозное богатство. Мы живём в роскоши наших предков. Но… время от времени позволяем современные удобства. Например, сантехника в помещениях была установлена сразу же, как только технология стала доступна нашему народу — за столетия до того, как люди её постигли, заметь. И кондиционирование воздуха, — она указывает на скрытое вентиляционное отверстие в потолке, откуда дует лёгкий, но ледяной ветерок, словно замёрзшие пальцы перебирают мои волосы, а затем распахивает шкаф.
Я хватаюсь за край кровати. Одинокий коготь раздирает постельное белье. Уна вздыхает, но я этого не слышу. Не слышу.
— Нет, — неистовый, кроваво-алый цвет ослепляет на шёлке и кружевах. Он вызывает все ужасные воспоминания за последние несколько дней. — Нет.
Уна поджимает губы.
— Вопрос не в одежде, дорогуша. Ты не сможешь провести обряд в одних чулках.
Моё сердце учащённо бьётся, пока она держит передо мной красное платье. Ещё один коготь вонзается мне в палец. Я задыхаюсь от внезапной боли. Уна опускает платье, её движения дрожат.
— Тебе нужно успокоиться.
Я сгибаюсь пополам. Обхватываю колени, чтобы не упасть. По спине пробегают мурашки от осознания происходящего. Кости скручиваются, словно готовые сломаться. О боже, о боже, о боже. Держи себя в руках, Ванесса. Я пытаюсь сдержать страх, горе, злость и бешенство в своей груди, но не могу собрать их все воедино. Их слишком много. Сейчас мои чувства сильнее, чем когда-либо, когда я была человеком. Они поглощают меня. Я их не понимаю. Я… я их ненавижу. В моём горле опасно вибрирует рычание.
Уна кладёт руку мне на спину, и от её прикосновения у меня по спине пробегают мурашки.
— О, звёзды, — шепчет она. — Мы не можем перекидываться дважды перед ритуалом. Но ты… ты…
Перекидываться.
Я перекидываюсь?
— Любой другой цвет, — шепчу я дрожащими губами. — Пожалуйста. Я не могу это надеть.
Быстрая, как молния, Уна возвращается с тёмно-фиолетовым платьем, искусно расшитым кристаллами-каплями дождя, которые каскадом стекают по жёсткому корсету на лифе и рассыпаются по шёлковой юбке. Оттенка сливы. Моих глаз. Он заставляет меня думать о смерти. О волках. Мои кошмарные когти вонзаются в постельное белье и матрас, пока я пытаюсь удержаться на ногах.
— В остальном твой гардероб красного цвета, — говорит Уна. — Твоя расцветка… Бургундский и тёмно-бордовый цвета лучше всего смотрятся на твоей бледной коже. Королева заказала их своей собственной ткачихе. Она… она не хочет, чтобы мы подчёркивали твои глаза, если это в наших силах.
Я бросаю взгляд на открытый шкаф и развешанную внутри одежду. Так много красного, что это может быть водопад крови. Меня охватывает отвращение.
— Выброси их, — хриплю я. Затем, более жестко, решительнее, я говорю: — Сожги их. Я не хочу их больше видеть.
Уна говорит:
— Конечно, — и отступает.
Именно так.
Я поднимаю глаза, шок успокаивает самые опасные части меня. Она делает всего несколько шагов. Проходит через картину, а затем возвращается обратно. Но когда возвращается, то уже с факелом.
Что?
Она бросает его в шкаф.
— Что ты делаешь? — я подпрыгиваю, спотыкаюсь и врезаюсь в ветку дерева, когда вспыхивает огонь. Дерьмо. Что мне делать? Что… что нам делать?
Уна смотрит на пламя, её ноги приросли к земле. Её глаза кажутся пустыми, а в маленьких зрачках мелькают отблески дыма и пламени, пожирающие платье за платьем.
— Ты сказала сжечь их, — заявляет она ледяным тоном. И огонь — он не останавливается на платьях. Он взбирается на стены. На крышу. Он поджигает плющ и глицинию, обугливая их, и облака тяжёлого серого дыма начинают заволакивать остальную часть комнаты.
Уна по-прежнему не двигается.
Я встряхиваю её.
— Уна! Уна! Нам нужна помощь. Помоги…
— Что за хрень? — раздаётся низкий голос, мужской и грубый, и моя дверь срывается с петель. Я вздрагиваю от этого движения, но Уна с таким же успехом может быть трупом. И всё это время огонь пожирает ковёр, облизывает волшебную картину. Подбирается всё ближе и ближе.
Внутрь врывается парень. Нет, не просто парень. Тот, который украл меня у моего отца. Тот, который запихнул меня в ту машину и привёз в это проклятое место. Золотистые глаза, чёрные волосы и самая жестокая в мире гримаса, искажающая его лицо. Он не смотрит на меня, просто вытаскивает из-под меня плед и швыряет его в огонь. Пламя с громким шипением гаснет. Половина моей комнаты обгорела и дымится.
Но опасность миновала.
Мы в безопасности — пока.
Я тихо выдыхаю.
— Спасиб…
— Что, чёрт возьми, ты сделала? — он подбегает ко мне, к Уне, и притягивает её подбородок к себе. Его золотистые глаза горят ярче. — Уна, приди в себя. Продолжай выполнять свои обязанности.
Уна моргает. Всхлипывает. Затем она поворачивает голову слишком медленно и смотрит на меня.
— Ты… ты…
— Знаю, — говорит парень, заставляя её отвести взгляд. — Уходи. Ты здесь больше не нужна.
— Но одевать её — моя обязанность.
— Она может сделать это сама. Найди Фауну, попроси её позвать кого-нибудь из мужчин и приберись насколько сможешь в этой комнате, пока нас не будет. Я скажу лорду Алларду, что это был несчастный случай, если он спросит.
— О, спасибо, Каликс. Спасибо, — Уна выбегает из комнаты, у неё перехватывает дыхание. Она ни разу не оглядывается.
Ошеломлённая, я поднимаю с пола фиолетовое платье. Поскольку это единственный оставшийся вариант, я надеваю шёлковую юбку, подтягиваю жёсткий лиф и просовываю руки в прозрачные пышные рукава, прежде чем зашнуровать лиф, будто завязываю шнурки на кроссовках.
Парень рычит. Он подходит ко мне и берёт ленту из моих рук, завязывая её до конца с военной аккуратностью.
— Даже если у нас есть формальное право принуждать тех, кто ниже нас по положению, согласно элементарной морали, мы не должны принуждать горничных.
— Я… — я качаю головой, не понимая. — Я принудила её?
Он смотрит на меня сверху вниз, завязывая лиф так туго, что я не могу дышать. В то время как Син почти неземной в своей красоте — небесное, божественное лицо, украшенное ореолом светлых волос, улыбка такая чистая, что её можно было бы вырезать из хрусталя, — этот парень — воплощение тьмы. Смерти. Чёрные как смоль волосы поглощают слабый свет, окружающий нас, а золотистые глаза горят убийственным огнём, отражая дым, заволакивающий комнату. Тени очерчивают загорелые мускулы его лица и подчёркивают оскал.
— Только потому, что она Дельта, это не значит, что ты можешь издеваться на ней.
— Я н-не…
— То, что ты Альфа, не даёт тебе права наезжать на кого угодно без последствий, — он заканчивает поклон, и его бицепсы напрягаются под свободной чёрной туникой. — Это ещё одно доказательство того, что тебя никогда не следовало пускать в этот замок.
Я пристально смотрю на него. Эмоциональное потрясение последних десяти минут сказывается на мне, и я забываю о страхе. Забываю о чём угодно, кроме крайнего раздражения.
— Именно ты и привёл меня сюда.
— Это был прямой приказ, — рычит он. — Поверь мне, у меня не было выбора, — я слышу то, о чём он умалчивает — что он жалеет, что сделал это. Что он хотел бы, чтобы я была просто ещё одним бардаком, который нужно было разгрести, оставить окровавленной и мёртвой на обочине дороги.
Пятый коготь вырывается, когда я отталкиваю его изо всех сил. К моему великому удовольствию, он пошатывается. Всего на дюйм.
— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — шиплю я, отчаянно пытаясь подавить эмоции, бушующие внутри, не дать своим когтям вырваться наружу. — Я не хотела её принуждать. Я просто не хотела надевать… эти платья, — я указываю рукой на разрушенный гардероб.
— И какая фантастическая причина, — растягивая слова, произносит он, подходя к двери и прислоняясь к порогу. — Ты нужна в прихожей. Пойдём.
— Вижу, ты немногословный человек и очень воспитанный, — выдавливаю я из себя между вдохами.
Он не отвечает, хотя его глаза следят за моими движениями, пока я пытаюсь достать пару тапочек со дна шкафа. Они всё ещё дымятся. Но это всё равно, что прикоснуться к горячим углям, и я шиплю и отскакиваю от этого месива. От моих мучений его янтарные глаза наполняются весельем. Но он не улыбается. У него такой вид, словно он ни разу в жизни не улыбался. Я сжимаю руки в кулаки, насколько это возможно, обхватывая когти.
— Я же не могу пойти без обуви, не так ли?
— Она тебе не понадобится.
— Если только ты не планируешь тащить меня…
Он делает шаг вперёд, как будто действительно собирается это сделать. Я топаю ногой, переходя от раздражения к ярости. Гнев сжимает моё сердце в своих крепких объятиях, заставляя мой пульс подчиняться.
— Кто… кто ты такой, чтобы врываться сюда и начинать отдавать мне приказы?
Он скрещивает руки на груди.
— Человек, который спас тебе жизнь.
— Каликс, — говорю я, вспоминая, как Уна назвала его. Его взгляд сужается, не отрываясь от моих губ, а сердцебиение учащается. Его мышцы напрягаются. Как будто он готов напасть. Хорошо. До сих пор все, с кем я встречалась, были либо пугающими, либо полезными — Син был ужасным сочетанием того и другого. Но Каликс… Он хочет подраться. Я тоже.
Хотя я не могу этого понять, хотя я так отчаянно хочу подавить это и вернуться к той человеческой девушке, которой я была на пляже, драка — это то, чего я жаждала с тех пор, как впервые превратилась в волка.
— Я предпочитаю думать о тебе как о парне, который разрушил мою жизнь, — я вызывающе вздёргиваю подбородок. — Но, если ты слишком покорный, чтобы поделиться чем-то сверх того, что тебе приказали, уверена, что смогу поспрашивать и узнать больше сама.
— И с кем ты собираешься поговорить? — он делает шаг вперёд, и в его жесте столько хищничества, что я отступаю на шаг. — Много ли у тебя появилось друзей за первый день за пределами своей комнаты? Ты делала что-нибудь на этой неделе, кроме как кисла в своей комнате и плакала, пока не уснула?
Мои кости готовы сломаться. Они умоляют меня трансформироваться. Я дрожу, не в силах совладать с собой. Каликс тихо смеётся, и в этом звуке нет ни капли юмора.
— Ты пахнешь морской солью и ржавчиной, — бормочет он. — Как печаль и страх.
Боже, я ненавижу его. Мои пальцы впиваются в полуобгоревший ковёр. Мои когти так и норовят сомкнуться на его горле.
— Я лучше буду грустить, чем стану ещё одним жалким солдатом, выполняющим приказы своего грёбаного лидера-убийцы.
Он рычит и, прежде чем я успеваю осознать движение, перебрасывает меня через плечо. Мир переворачивается с ног на голову. Всё, что я могу видеть, это его широкую, тупую спину, когда он выбегает из моей комнаты и бежит по коридору. Буквально таща меня на обряд.
— Ты мудак, — говорю я, колотя кулаками по его спине.
Он игнорирует меня, даже когда люди в коридорах ахают, смеются или сплетничают, прикрывая рот руками. Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я ненавижу его. Это чувство — чистое, необузданное отвращение — заглушает мой страх и печаль, пока я не перестаю думать ни о чём другом. Это обманчиво приятное чувство. Как будто я забираюсь в постель после долгой ночи или вдыхаю запах свечей, которые задувают в день рождения. Ненависть стала ощущаться как дом.
Я почти не замечаю, как мы несёмся вниз по узкой винтовой лестнице. И тут я чувствую это — запах десятков волков, все они сталкиваются, приторный, и зловещий тихий бой барабанов доносится нам навстречу. Мой гнев улетучивается, как щит, брошенный на лестнице, и я понимаю, что забыла задать самый важный вопрос из всех.
— Что из себя представляет Первый Обряд?
Каликс не отвечает.
Он опускает меня на холодную землю сырой пещеры.
Каменные стены окружают нас глубоко под замком, в то время как семеро оборотней ждут вокруг водоёма с журчащими полуночными водами. Остальные волки стоят позади них, в мрачной темноте замкнутого пространства. Прихожую освещает только одна лампочка — отверстие, вырезанное в потолке, через которое в воду проникает чистый лунный свет.
Некоторые из непревратившихся оборотней бьют в барабаны. Другие тихо напевают себе под нос: «Для звезд, для звёзд, для звёзд…»
Это настолько ужасно, что у меня волосы на руках встают дыбом.
— Каликс? — шепчу я, безнадежно глядя на него. — Где мы? Что это за место?
Приподняв бровь, словно в знак снисхождения, он указывает на воду.
— Добро пожаловать на Утопление, Харт.
На… что?
Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Королевой Волков и её сыном, как раз в тот момент, когда Каликс толкает меня в водоём. Я пробиваю поверхность, падаю в бесконечное море соленой воды и… и кое-чего ещё. Чего-то горького. Тошнотворного. Металлического.
Мои ноги не касаются дна. Не могу — кажется, что здесь нет дна, которого можно коснуться, — и я проваливаюсь через воду, а свет на поверхности искажается и исчезает.