Джульетт Кросс «Наследник теней» Глава 3
ТОРВИН
Похлёбка Аэлвин оказалась сытной и вкусной. Даже Вайгар, поначалу ворчавший, что в ней нет мяса, попросил добавки. Да что там — добавки попросили мы все, и это, похоже, польстило хозяйке.
После ужина Валлон и Вайгар раскатали спальники и устроились на полу у двери. Я же сел на кушетку перед очагом, слушая, как Аэлвин моет посуду и хлопочет по хозяйству у меня за спиной.
Я разглядывал кушетку, на которой сидел — искусной работы, резко выбивавшуюся из остальной скромной обстановки. Деревянные подлокотники и спинка были украшены резьбой в виде листьев и желудей. Обивка из тёмно-зелёного шёлка была расшита золотыми листьями, а через спинку было перекинуто шерстяное одеяло кремового цвета. Я живо представил, как Аэлвин вечерами лежит здесь у огня, прижавшись боком к Эдвику.
Меня укололо чувство вины. Она жила здесь тихой, уединённой жизнью, а я собирался утащить её в самое пекло.
Во-первых, в крысиное гнездо королевского двора. Во-вторых, к той твари, что обитала под дворцом и с каждым днём набирала силу.
— Что это ещё за взгляд? — спросила Аэлвин, присаживаясь рядом.
Лицо её, только что умытое, порозовело и блестело. Длинные тёмные волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо, а одета она была в бежевое платье с пояском на талии. Наряд был вполне скромным, и всё же меня не отпускала неловкость оттого, что она сидит передо мной в ночной сорочке.
Оглянувшись через плечо, я увидел, что Вайгар растянулся на спине и тихо похрапывает на подушке, которую дала ему Аэлвин. Валлон сидел у двери, спал со скрещёнными на груди руками, распластав крылья и прислонившись затылком к стене.
Эдвик внезапно запрыгнул на кушетку прямо между нами, одарил меня надменным взглядом, после чего свернулся калачиком и закрыл глаза.
— Принц Торвин?
— Да?
— Вид у вас такой, словно вас что-то терзает.
Она подобрала ноги и спрятала босые ступни под подолом. Ножки у неё были узкие, тонкокостные, а пятки испачканы землёй от привычки слишком часто ходить босиком. И отчего-то это делало её ещё привлекательнее.
— Пустяки, — наконец ответил я.
Я вовсе не собирался признаваться, что чувствую вину за то, что везу её в Гадлизель. Некогда он был величественнейшим из городов — превосходил даже Иссос, столицу Лумерии, земли светлых фейри. Но место моего детства и ранней юности превратилось лишь в бледную тень былого величия.
— Пустяки, значит. — Она фыркнула, укрывая колени шерстяным одеялом; отблески огня мягко озаряли её лицо. — Расскажите мне о дворе.
Я глубоко вздохнул:
— Там есть несколько заправил.
— Как и везде.
— Верно, — согласился я. — Больше всего стоит остерегаться лорда Дагвина. Он старейший при дворе, ровесник моего отца и один из его ближайших друзей. Хотя все знают, что рассудок отца угасает, именно из-за Дагвина двор до сих пор не сместил его с трона.
— Потому что он сохраняет куда больше власти со своими придворными прихвостнями, пока корону носит его ближайший друг и союзник.
— Именно. Вы весьма проницательны для человека, незнакомого с придворными интригами.
— Люди одинаковы на любом уровне. Самая маленькая деревня — всего лишь уменьшенная копия большого двора.
Я кивнул, соглашаясь:
— Ещё о Дагвине нужно знать вот что: он владеет ушами и глазами прочих старейшин, а среди слуг у него полно соглядатаев. Я никому не доверяю ничего важного, кроме своих жрецов. Только они верны мне и никому другому.
Я умолчал о том, что Дагвин вдобавок пытается принудить меня к браку со своей дочерью, чтобы породниться с королевским родом. Эти его изматывающие потуги давно не стоили того, чтобы тратить на них слова.
— А каков он по характеру? — спросила она; взгляд её оставался мягким, но цепким.
— Сварливый, высокомерный, вечно в обороне.
— Звучит как чудесный старейшина.
— В точку. — Я не удержался от улыбки. — Далее идёт лорд Рейзел. Его отец был верховным жрецом теней при моём деде. Сам он занял этот пост в правление моего отца. Но когда несколько лет назад начались исчезновения и убийства теневых фейри, отец обвинил во всём Рейзела. Тогда-то власть перешла ко мне, и я взял жрецов под своё начало.
— И лорд Рейзел держит на вас за это зло, — догадалась она.
— Совершенно верно. Я его не виню, но он коварный интриган — вечно пытается расширить своё влияние среди придворных. Или просто вывести меня из себя.
— Прелестно, — сухо протянула она. — Ещё один достойный предводитель в ваших рядах.
— На самом деле один достойный человек при дворе всё-таки есть. Её зовут леди Давиния. Она вдова и была близкой подругой моей матери. Ко мне она всегда относилась как ко второму сыну.
— У неё есть ещё один?
Я кивнул подбородком в сторону храпящего Вайгара.
— Мать Вайгара? — Её тёмные брови взлетели вверх.
Я улыбнулся:
— Да. И нравом она куда мягче своего сына.
— Уже облегчение. — Она улыбнулась, затем скрестила руки на груди и уставилась в огонь. — Ладно, теперь я чувствую себя куда более подготовленной. Вы ведь будете держать меня в курсе всех прочих тонкостей о людях, с которыми мне предстоит встретиться?
— Разумеется. Ты уже подумала, какую плату потребуешь за помощь?
— Пока нет, — призналась она, прикусив верхнюю губу и сосредоточенно нахмурив брови. — Ранее вы обмолвились, что привести ко двору лунную фейри будет непросто. Почему?
У меня внутри всё оборвалось. Я готов был сам себя прибить за то, что проболтался. Но лгать ей я не собирался.
— Лунным фейри в Гадлизеле не рады.
— Почему? — Она отвернулась от огня и посмотрела прямо на меня; в мерцающем свете черты её лица казались особенно нежными. От этого сказать правду было только труднее.
— Потому что теневые фейри считают себя выше всех прочих, но в особенности — лунных фейри, ведь те принадлежат к знатному роду светлых фейри из Иссоса.
— Я не знатного рода. Моя мать — пекарь, некогда служившая кухаркой в благородном доме. Отец меня не признал.
— Это не имеет значения. С виду ты до кончиков ногтей — знатная лунная фейри.
— И что же будет? В меня станут плевать? Пинать?
В груди вспыхнула обжигающая добела ярость. Я выпрямился:
— Ни за что на свете, пока я жив, я этого не допущу.
Она с любопытством моргнула. И тут до меня дошло.
— С тобой такое уже случалось? — Голос мой сорвался на опасный рык.
Она пожала плечами:
— Разумеется. Я ведь ведьма, как-никак.
Под кожей закипела бешенство. При одной мысли о том, что кто-то смел её обижать, плевать в неё, кровь яростно застучала в висках — тело само требовало крушить кости и избить обидчика до полусмерти.
— Это произошло в Хелламире? Когда тебя пытались казнить?
— Да. А также в первый раз, когда меня едва не сожгли на костре. По приказу собственного отца.
— Что?! — прошипел я.
Валлон пошевелился во сне — видимо, даже сквозь дремоту почуял мою ярость. Эдвик поднял голову, сонно моргнул, глядя на меня, тихо блеял и снова уложился спать.
— Тише, — обратилась она к козлу, погладив его по спине. — Теневой принц сейчас сбавит тон. — И вопросительно изогнула бровь в мою сторону.
— Твой собственный отец? — переспросил я, стиснув зубы.
Эдвик подполз поближе ко мне и уложил подбородок мне на колени. Я растерянно уставился на зверушку.
— Он пытается вас утешить. — Аэлвин тихо рассмеялась грудным, бархатным смехом, перебирая пальцами шерсть козла. Этот мягкий жест и впрямь немного остудил мой пыл. Совсем чуть-чуть.
— Объясни мне, с какой стати твой отец пошёл на такое.
— Вам незачем оскорбляться за меня. Я не питала к нему никакой любви. Он лишь дал семя, благодаря которому я появилась на свет. История долгая, но я постараюсь покороче.
Я промолчал, опасаясь, что если снова открою рот, то зарычу или выругаюсь.
— Моя мать работала на кухне в его поместье. У них завязалась связь. Когда она сообщила ему о ребёнке, он выгнал её. Мы ничего о нём не слышали, пока не поползли слухи о незаконнорождённой девушке с крыльями лунной фейри, живущей в Моллсгате, которая предсказала нападение людей короля Ксакиэля на город у реки Блюевал. Моллсгат был небольшой деревушкой лесных фейри на окраине Иссоса.
Король Ксакиэль был отцом нынешнего правителя Нортгалла, Голлайи Вербейна. Всё своё правление Ксакиэль держал подданных в страхе, истязал их и пытался завоевать Лумерию, царство светлых фейри. Король Голл превосходил отца как правитель в десятки раз — тот был всего лишь жестоким тираном.
— Разве в Моллсгате не жили другие лунные фейри? — спросил я. У лесных фейри не было крыльев, как у лунных, и мало кто из них владел магией сверх природной связи с землёй и растениями.
— Нет, — фыркнула она. — Я обычно носила плащ, чтобы прятать крылья и не слишком бросаться в глаза.
— Но твой отец знал, что ты живёшь там?
— Да. Он знал, что мы с мамой живём в Моллсгате, и, видимо, навёл справки, выяснив, что та самая провидица — это я, его непризнанная дочь. Вот тогда-то я и вызвала у него интерес. Когда мне исполнилось семнадцать, он забрал меня из материнского дома и держал в своём поместье почти как пленницу. Его жена меня, разумеется, ненавидела: она прекрасно понимала, что я не просто какая-то там провидица. Глаза у меня были того же цвета, что и у него, и волосы такие же. Даже подбородок заострённый точь-в-точь как у отца.
Она прижала два пальца к подбородку, подчёркивая его форму:
— Терпеть не могу свой подбородок.
— А мне он вполне нравится.
Она метнула на меня быстрый взгляд; эти глаза цвета океанской синевы завораживали.
— И глаза, доставшиеся тебе от него, весьма пленительны. — Слова сорвались с языка прежде, чем я успел сообразить, что говорю.
Она на миг замолчала, а затем рассмеялась — чуть хрипловатым смехом, от которого мне самому захотелось улыбнуться.
— Вам вовсе не обязательно заигрывать со мной, чтобы уговорить поехать с вами, принц Торвин. Я уже согласилась.
Я добродушно улыбнулся в ответ, делая вид, что только ради этого и стараюсь. Знала бы она, что я никогда ни с кем не заигрываю.
— Можешь звать меня просто Торвин. Ни к чему эти формальности.
Она сделала паузу, внимательно изучая меня, прежде чем продолжить:
— В общем, отец пытался превратить меня в свою послушную марионетку. Заставлял гадать для него и составлять военные сводки, которые он мог бы отсылать наверх, в Иссос, чтобы набить себе цену в глазах короля Коннала в его войне против призрачных фейри. Я отказывалась слишком часто — и тогда он объявил меня ведьмой и приговорил к публичной казни на костре. Рассказал всем, будто я никакая не провидица богов, а ведьма, заражённая тёмной магией. Ну и всё в таком духе.
Далёкий раскат грома возвестил о приближении грозы. Она оказалась права.
— И как тебе удалось спастись в тот раз? — спросил я.
Я попытался представить её совсем юной девушкой — связанной, выставленной на всеобщее поругание перед казнью, устроенной родным отцом. И ведь это было далеко не единственное жуткое испытание в её жизни. Неудивительно, что она забилась в эту лесную глушь. Лес укрывал её и оберегал.
— Мама. — Она улыбнулась. — Она поднялась по ступеням на помост, где мой отец распинался перед жителями деревни, выдумывая обо мне всякую чушь, которой я отродясь не делала. Подошла к нему вплотную и что-то очень тихо шепнула на ухо. Отец побледнел как мел. — Аэлвин рассмеялась. — А потом приказал развязать меня и отпустить. Я спустилась со ступеней вместе с мамой под ошеломлёнными взглядами горожан.
Сдавливавшая грудь тяжесть немного отпустила.
— Ты знаешь, что она ему сказала?
— Она пригрозила: если он сию же секунду меня не отпустит, у неё наготове дюжина других женщин-фейри, которые с радостью расскажут всей деревне и всей округе о его двоежёнстве и любовных похождениях. Жена у него была злющая, как бешеный меер-волк, и меньше всего ему хотелось, чтобы она об этом узнала.
Я тихо усмехнулся:
— Славно. А где твоя мать сейчас?
— Всё там же, в Моллсгате. Я после того случая оставаться там не могла. Слишком многие поверили отцу — решили, будто я ненормальная, балующаяся чёрной магией. — Пожав плечами, она запустила пальцы в длинную шерсть на шее Эдвика. — Я странствовала с места на место, гадала за монету, нигде подолгу не задерживаясь. Так я усвоила, что мой дар — одновременно благословение и проклятие. Он способен помочь другим фейри, но слишком многие норовят использовать меня ради собственной выгоды.
— И ты скиталась, пока не набрела на эту долину.
— Да. — Она почесала Эдвика за ухом, и ребро её ладони случайно задело мои штаны.
От этого простого прикосновения сердце бешено заколотилось. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы собрать мысли в кучу — настолько неожиданной и даже тревожной оказалась собственная телесная реакция на неё. Всю жизнь меня окружали красивые женщины, многие из которых добивались моего внимания или предлагали куда больше, чем невинный флирт. Но ни одна не действовала на меня так, как эта маленькая лунная фейри.
— Как же они схватили тебя и привезли в Хелламир? — Голос мой теперь звучал тихо и глухо.
— Ты на ней сидишь.
Я опустил взгляд на кушетку — единственную вещь в хижине, выглядевшую куда богаче остальной скромной утвари.
— За месяц до этого я ездила в Хелламир и купила там этот диван и кровать. Пока была в городе, погадала нескольким местным. — Взгляд её стал отрешённым. — Одна женщина хотела узнать, суждено ли ей когда-нибудь зачать детей. Кузнец спрашивал, вернётся ли к нему жена. Иногда боги открывают мне такие вещи, а лишняя монета мне всегда пригодится, так что я спросила богов и дала им ответы, пусть кузнецу его ответ и не пришёлся по душе. Как бы то ни было, я заплатила возчику, чтобы он доставил меня и мебель домой. Всё прошло гладко. — Она тяжело вздохнула.
— Пока?.. — подтолкнул я её продолжать.
Она криво усмехнулась:
— Пока я не вздумала вернуться за прелестным креслом в пару к моему дивану. Я приметила его в витрине лавки ещё в прошлый приезд. Зелёный бархат, позолоченные ножки, резное дерево. — Она сухо, с лёгкой насмешкой фыркнула. — Сейчас смешно вспоминать, но мне захотелось капельки роскоши в моей хижине. Пусть даже живём здесь только мы с Эдвиком. — Козёл на мгновение приоткрыл глаза и снова смежил веки.
Гром громыхнул уже совсем близко, за окнами сверкнула молния.
— Значит, ты вернулась за креслом, и тебя схватили, — догадался я.
— Похоже, пока меня не было, по Хелламиру расползся слух, будто в город наведывалась ведьма. — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Туда вызвали мевийских солдат, и там-то они меня и сцапали.
— Они решили, что ты ведьма, только потому, что ты провидица? Но ведь среди светлых фейри немало провидиц, разве нет?
— Верно. Но провидицы богов — большая редкость.
Она обернулась к окнам, когда по стёклам забарабанил дождь — буря наконец обрушилась на долину.
— К тому же многие светлые фейри не доверяют таким, как я, и моему дару, — продолжила она, — особенно если я не служу знати или королевской семье. Когда провидица богов живёт сама по себе и не желает тратить свой дар „во имя высшего блага“, её записывают в ведьмы — в тех, кто пользуется магией ради собственной корысти. Или для чего-нибудь ещё похуже — с помощью чёрной магии.
— Глупцы, — отрезал я, прекрасно зная, что мой собственный отец придерживается схожего мнения о провидицах.
— Люди всегда боятся того, чего не понимают. Проще навесить на меня ярлык опасности, угрозы. Неведомое пугает. Стало быть, и я должна пугать. Колдунья, знающаяся с чёрным искусством. — Она презрительно фыркнула. — Вы правы, они, может, и глупцы. Но я заметила: когда люди кого-то боятся, они предпочитают верить в самое худшее. Это куда проще, чем разглядеть истину за собственными предрассудками.
Я на мгновение задумался, осмысливая её слова. Она была мудра не по годам — вероятно, из-за тех потрясений, что выпали на её долю в юности.
— Обвинять других, навешивать ярлыки зла или винить их из собственной ненависти и страха всегда легче, чем потратить время и узнать правду о человеке. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти.
Она промолчала, всё так же успокаивающе поглаживая Эдвика по спине. Но подарила мне лёгкую улыбку, словно говоря, что благодарна за эти слова. В груди кольнуло от мысли обо всём, что ей довелось вынести. И при этом в ней почти не осталось озлобленности против тех, кто причинил ей боль. Удивительная женщина.
В очаге сдвинулось полено, высыпав сноп искр. Я встал и носком сапога закатил его обратно, проверяя, чтобы оно лежало надёжно.
— А твоя мать? — спросил я. — Вы с ней видитесь?
— Да, на самом деле. Она навещает меня раз в год, на зимнее солнцестояние. Мы проводим вместе чудесный месяц: печём сладкие хлебцы и пряные булочки, пьём тёплое медовое вино у огня, пока за окном идёт снег. Лесные пикси поют и пляшут в ветвях над моей крышей, греясь теплом из дымохода. — Она мечтательно улыбнулась. — И медовым вином, которым я их угощаю. Это моё любимое время года.
— Звучит прекрасно, — искренне сказал я, не в силах представить подобное для себя.
— А ваша мать? — мягко спросила она спустя мгновение. — Её ведь уже нет в живых, верно?
Я покачал головой, поворачиваясь к ней лицом и спиной к очагу:
— Она умерла три года назад. У неё от рождения было слабое сердце. Однажды во время полёта оно просто не выдержало. Отец успел подхватить её до того, как она упала на землю.
Глаза Аэлвин затуманились от сочувствия:
— Мне очень жаль.
— Не стоит. Она была хорошей матерью и прожила достойную жизнь.
Вскоре после этого отца и начало одолевать безумие. Последствие утраты своей пары? А может, слабость ума и духа, сломленных горем, сделала его лёгкой добычей для подступившего помешательства.
Она в последний раз похлопала Эдвика и поднялась передо мной:
— Спасибо, что поделились. И за вашу честность.
Я кивнул, мрачно размышляя о том, в чём как раз-таки честен не был. Скажи я ей всю правду — она бы ни за что не покинула этот дом вместе со мной.
— Доброй ночи. — Она улыбнулась, обошла кушетку и поднялась по лестнице наверх.
Я устроился рядом с Валлоном у двери. Всякий раз, ночуя вне дома, мы предпочитали охранять входы.
— Не слышал, чтобы ты ей уже рассказал, — пробормотал Валлон.
Значит, он всё-таки не спал.
— С этим придётся повременить.
Он хмыкнул, вздохнул, перевернулся на бок и снова задремал. Ко мне же сон не шёл долгими часами — и виной тому была вовсе не буря, продолжавшая завывать и хлестать дождём по стенам хижины. Мои мысли неотступно терзали сварливый, злобный Дагвин, коварный ублюдок Рейзел и тонкокостные, припорошённые землёй, до невозможности прелестные ступни.
