Сайфа ждет меня на четвертом этаже, триумфально вскинув руку с ключом. — Нашла!
Я обнимаю её так неистово, что это больше похоже на борцовский прием. — Ты моя спасительница.
— Мне еще и разрешили выбрать комнату. Обменяла тот ключ, что нашла, на ключ от комнаты по моему выбору — и выбрала ту, что здесь, наверху.
Я отстраняюсь, сияя от радости. — Ты гений.
— Я так понимаю, ты ничего не нашла? — Она хлопает меня по спине.
— Нет. — Я выпускаю её с тяжелым вздохом. — И где он был?
— Я заметила, что все ключи, которые находили люди, были внутри или рядом с чем-то, связанным с драконами, — говорит она.
А я стою здесь, слишком напуганная, чтобы даже смотреть на статую, не говоря уже о том, чтобы засунуть руку ей в пасть и там шарить. Я никогда не признавалась подруге, что драконы заставляют меня цепенеть. Часть меня всегда боялась того, что она подумает.
Поэтому вместо того, чтобы упоминать об этом сейчас, я просто говорю: — Рада, что ты заметила. Я вообще видела только одного человека с ключом.
Не успевают слова слететь с моих губ, как медный короб на стене оживает с шипением Эфиросвета. — Всем суппликантам с ключами явиться в жилой корпус. В одной комнате разрешено находиться только одному суппликанту. Те, у кого нет ключа, могут продолжать поиски своего убежища до глубокой ночи.
Наши взгляды встречаются, глаза Сайфы расширяются от чувства вины. — Изола, я…
— Не бери в голову. Ты нашла ключ сама. Ты заслужила спокойный сон. Я справлюсь. Слова оставляют во рту гадкий привкус, прогорклый от осознания того, насколько они лживы.
— Да, ты справишься. — Сайфа кивает и отступает на пару шагов, затем открывает вторую дверь от лестницы. Мы обмениваемся последним взглядом, прежде чем дверь за ней закрывается.
Когда замок на её двери щелкает, уверенная улыбка, которой я её одаривала, сползает с моего лица. Я снова вспоминаю, насколько я беззащитна. Я смотрю в окно в дальнем конце коридора. Город исчезает в быстро гаснущем свете. Сердце содрогается. У меня перехватывает дыхание, и пульс на мгновение замирает.
Я могла бы переждать ночь, забившись в какое-нибудь укрепленное место, или продолжить поиски ключа. Я знаю, как поступил бы Рыцарь Милосердия.
Я снова спускаюсь по лестнице в центральный атриум и замираю на полушаге. Все выходы к лестничным клеткам и коридорам закрыты. Я проверяю ближайшую дверь, дергаю ручку. Не поддается. Пробую следующую. Заперто. Каждая из них отказывается открываться.
От мысли, что я заперта в этом зале, мой взгляд невольно тянется к статуе и гобеленам. С наступлением ночи каждый дракон кажется всё более реальным, их глаза сияют, словно они могут ожить в любую секунду. Отдельные стежки мерцают в гаснущем свете, будто они вот-вот спрыгнут с ткани.
Осмелившись подойти к синему дракону, я изучаю нити, идеально изображающие крупные осколки льда, срывающиеся с когтей монстра. Может, они заперли этот зал, чтобы заставить меня искать здесь. Я пытаюсь приучить себя к мысли о том, что нужно подойти к драконам ближе, чем позволяет мое тело. Но чем ближе я подхожу, тем сильнее покалывает кожу, а в горле становится жарко. Я массирую шею. Она вздулась сильнее обычного? Она жарче, чем всегда?
Звук чьих-то шагов заставляет меня обернуться к жилому корпусу. Мои глаза встречаются с глазами Лукана, и сердце бьется чаще, когда я вспоминаю слова Синдел: «Мало того что ты — Валор, так у тебя еще и он есть».
«Какая гадость», — думаю я в ответ.
Нет, мое сердце колотится так потому, что я рада не оставаться одной в комнате, полной изображений драконов — даже если «не одной» означает быть рядом с ним. Оно точно не бьется чаще от того, что я наедине с парнем, и это, возможно, первый раз в моей жизни, когда такое случилось.
Решив не показывать своего волнения, я скрещиваю руки на груди, копируя его позу в той камере с мамой прошлой ночью. Интересно, он заметил?
— Ты тоже не достала ключ? — спрашивает он. Его голос тихий и мягкий, созданный для монастырских коридоров и изучения молитв. Но под этим почти нежным гулом скрывается жесткая грань. Именно ей я и не доверяю. Той грубой части его натуры, которую скрывает этот безупречный фасад святоши. Но я знаю, что она там — он не был бы сыном викария без неё.
— Нет, я просто подумала, что было бы забавно устроить себе дополнительное испытание и остаться снаружи в первую же ночь. Я иду к следующему гобелену, когда он приближается, стараясь сохранять дистанцию, но ни на секунду не поворачиваясь к нему спиной.
— Ты действительно мне не доверяешь, верно? Лукан никогда не говорил со мной так прямо, и это пугает, даже если его наблюдение верно.
— Я тебя не знаю. Осторожно. Правдиво. Лучше, чем слишком честный ответ: «Я бы скорее доверилась медному дракону, что он меня не съест, чем тебе».
— Ты провела со мной годы. Он делает шаг ближе, и моя грудь сжимается сильнее по мере его приближения. Я слежу за малейшим движением его плеч. За тем, как подпрыгивают его волосы. Может, мои тренировки и правда приносят плоды. Он не сможет напасть на меня врасплох, когда я так остро осознаю каждое его движение.
— Годы рядом с тобой, — уточняю я. — Это разные вещи.
— Возможно, ты и провела годы рядом со мной, глядя сквозь меня, как на очередного подхалима викария. Но я всегда видел тебя. То, как он это произносит, заставляет мое сердце снова пуститься вскачь. Его ореховые глаза кажутся такими огромными, будто в них видна вся моя душа.
— О чем ты? Я стараюсь, чтобы голова и голос оставались ровными, и направляюсь к центральной статуе, чтобы увеличить дистанцию. Он следует за мной, бросив последний взгляд на гобелен. Он выглядит почти… настороженным? Я не смею и думать, что его тоже нервирует вид драконов.
— Я видел, что ты никогда не молишься, но просишь куратов о благословении, чтобы иметь возможность уйти в свои мысли. Как ты смотришь на Стену, будто что-то ищешь — нет, тоскуешь по чему-то. Как ты чешешься каждый раз, когда кто-то рисует сигил артифактора, — говорит он, и я благодарна за гаснущий свет. Он скрывает жар на моих щеках от осознания того, что за мной так пристально наблюдали.
Он продолжает: — Как ты поправляешь воротник рубашки, когда он не смотрит — вероятно, по той же причине, по которой ты носишь волосы распущенными, хотя это скорее подставит тебя в драке: потому что это бесит викария Дариуса. Его взгляд опускается на мою грудь. Только тогда я понимаю, что вжимаю ладонь в свой шрам. Он пульсирует, словно рубцовые швы на моей плоти вот-вот разойдутся и что-то вырвется наружу. Если он видел всё это, то что еще Лукан может обо мне знать? Что еще из того, что я так отчаянно пытаюсь скрыть… И какое право он имеет это знать? — И, конечно же, как ты потираешь шрам в присутствии Эфиросвета.
— Какой внимательный. Я польщена. Я не могу даже изобразить искренность, отворачиваясь. Это… жутко.
— И я готов поспорить, что даже сейчас тебе так страшно рядом с этими гобеленами, что твое сердце почти выпрыгивает из груди. Настолько страшно, что я удивлен, как оно вообще до сих пор не остановилось.
Я замираю, настороженно оглядываясь на него. Он знает слишком много. Вот почему он знал, что именно сказать, чтобы заставить меня довериться ему в тот день. Обманул меня, заставив поверить, что он кто-то другой.
Лукан приближается медленными, размеренными шагами. Он почти вторгается в мое личное пространство, но останавливается в шаге от меня. Воздух в комнате внезапно становится слишком разреженным, шнуровка моего колета — слишком тугой, и мне хочется, чтобы он был одновременно и ближе, и на другом конце зала. В его взгляде появилось что-то совершенно чуждое. Что-то, чему я не смогла бы дать название, даже если бы попыталась… а какая-то часть меня действительно хочет попытаться.
— Почему ты раньше не делился этими наблюдениями? Вопрос острый, как наконечник арбалетного болта, и следующий слетает с моего языка так же быстро. — Берег их для вечерних бесед с викарием?
На это он лишь фыркает.
— Нет? — Я наклоняюсь вперед, пытаясь вернуть себе преимущество в этом разговоре. Но то, что я сама сокращаю дистанцию, только заставляет меня острее осознать, насколько он горячий — он теплее, чем камни очага, в котором весь день полыхало пламя. Настолько теплый, что мои щеки определенно вспыхнули, и я ненавижу то, что он наверняка истолкует это по-своему. — Ты же всегда так стремишься бежать к нему.
— Твоя ненависть ко мне — она вся из-за того дня?
Тот день. «Безусловно, ты, двуличный лжец». — Она из-за того, что ты только и делаешь, что исполняешь его волю, — огрызаюсь я слишком поспешно. Затем добавляю: — Но то, что ты сделал в тот день, не помогло.
— Изола…
— Один выходной. Один. Это всё, чего я хотела, Лукан! Ты заставил меня поверить, что я могу тебе доверять. «Заставил меня думать, что я тебе нравлюсь». У меня было очень мало друзей с тех пор, как я стала Возрождённой Валорой. Немногие хотят искренне проводить время со «спасительницей Вингуарда» — большинство из них невыносимые подлизы, пытающиеся подобраться ко мне поближе, чтобы как-то улучшить свое положение. Я думала, он поймет, каково это — застрять в тени викария. Но я не собираюсь говорить ему ничего из этого. Вместо этого я делаю глубокий вдох и понижаю голос, чтобы инквизиторы, затаившиеся в тенях, нас не услышали. — Один день в день рождения моей матери, чтобы побыть с ней.
Я качаю головой и отворачиваюсь, уходя. Я буду наматывать круги по этому залу всю ночь, если это потребуется, лишь бы держаться от него подальше.
Его шаги следуют за мной, ну конечно же. — Я говорил тебе, что не советую этого делать.
— Но ты позволил мне уйти. Что, очевидно, было очень похоже на согласие. — Я не смотрю на него. — Если ты всё равно собирался бежать к викарию, зачем вообще было меня отпускать?
— Я не мог отказать тебе, не пойдя против учений. Он смеется. Это привлекает мое внимание. Звук растерянный, пропитанный недоверием. — Ты правда думала, что я могу? И что я, восемнадцатилетний послушник Крида, смогу прикрыть Возрождённую Валору, когда она внезапно исчезла — самого охраняемого человека во всем Вингуарде — и все просто поверят мне на слово? Ты еще более наивна, чем я думал.
Слова бьют меня наотмашь. От негодования у меня всё пылает — от груди до кончиков ушей, но я не могу понять, на кого я злюсь больше: на него или на саму себя. — Прошу прощения?
— Я всего лишь шестеренка в автоматоне викария, Изола. — Он звучит… устало. — Скрежещу по его приказу. Потакаю его прихотям и исполняю желания.
Шестеренка? — Но ты же сын викария.
— И ты сама видела, какой «привилегированной» жизнью я из-за этого живу, — саркастично бросает он.
Если подумать, он всегда носит один из немногих одинаковых нарядов, в отличие от викария, который регулярно меняет свои регалии. Но я списывала это на дисциплину Крида — на желание демонстрировать поведение, которого орден ждет от граждан Вингуарда. Впрочем, я никогда не видела, чтобы он ел что-то особенное. И даже рядом с викарием они казались… Лукан больше походил на пса, ждущего команды хозяина, чем на сына.
— Что он сделал с тобой, Изола, за то, что ты ушла в тот день? — Лукан снова останавливается передо мной, глядя сверху вниз. Почему он, черт возьми, такой высокий? У меня даже не получается важничать так, чтобы смотреть на него свысока, а я далеко не коротышка по любым меркам.
— Я получила жалкие полчаса с мамой, а взамен он превратил мои тренировки в ад на шесть недель.
— А как, по-твоему, он наказал меня?
Это заставляет меня замолчать. Мне мгновенно становится холодно. Я совсем об этом не думала. Не видела в нем ничего, кроме… шестеренки.
Я уже собираюсь ответить, когда свет в зале гаснет разом, как и во всем Вингуарде через час после заката. Лукан исчезает у меня на глазах; мы погружаемся в почти полную темноту, но я чувствую жар, исходящий от него короткими волнами, которые разбиваются о холод моих недавних осознаний.
— Ты в порядке? — выдыхает он.
Он что, подошел ближе в темноте? По звуку кажется, что он всего в нескольких дюймах от меня. — Я в порядке, — лгу я. Мне совсем не по себе от этого массивного силуэта, нависшего в темноте. Скульптура дракона кажется еще более реальной теперь, когда воображение дорисовывает детали… — Почему ты спрашиваешь?
— Твое дыхание изменилось. Кончики его пальцев касаются моей щеки, и я вскрикиваю. Это вышло случайно — я знаю, он, скорее всего, искал на ощупь статую или мое плечо. Он убирает пальцы так же быстро, как коснулся. — Изола?
Его тепло. Звук его дыхания. Знание, что он прямо здесь, хотя я его не вижу. Всё это так отвлекает… Настолько, что я едва не пропускаю движение справа: короткую вспышку света перед тем, как мы оба ныряем в разные стороны, а огненный шар прорезает воздух и взрывается в какой-то получешуйке от места, где я только что стояла.