Эвелин Харт «Теневые Испытания» Глава 17

Раздавить ей пальцы было самым тяжелым из всего, что я когда-либо делал. Они были такими крошечными, такими мягкими. Они заживут за следующие несколько дней, когда она примет немного «Ящерицы», но необходимость причинить ей эту боль едва не заставила меня отступить. Едва не заставила. К концу у нее иссякли слезы, и все же эта восьмилетняя девочка не сломалась. Из нее вышел бы невероятный Жрец, если бы это было возможно.

~ Раскар Торн, личные дневники

Фиона

Я распята на стальном Икс-образном кресте, мои запястья и лодыжки намертво притянуты кожаными ремнями к металлу. По всему моему телу тянутся странные стальные провода, соединяющие меня с дыбой. Я нахожусь в каком-то подземелье, глубоко под землей. Где-то позади меня колышется пламя факела, давая хороший обзор на всё, что находится впереди и по бокам.

Стены увешаны орудиями пыток. Самые простые из них — лезвия разных размеров и молоты. Многие другие инструменты, свисающие со стен, представляют собой причудливые механизмы, предназначения которых я даже не понимаю.

Сердце бешено колотится, пока я оглядываюсь по сторонам, но я заставляю себя успокоиться. Всё, что случится этой ночью — это боль. Не смерть. Не поражение. Только боль. Это просто. Отец давным-давно научил меня игнорировать боль, это был один из первых его уроков.

И вновь в палате разносится голос Никстоса, звучащий отовсюду и ниоткуда:

— Твое слово — Раскар. Произнесешь его — и умрешь. Сбережешь в тайне — останешься жить.

Значит, он знает, что я — дочь Раскара. Знает, что я храню секреты Жрецов. Он знает всё, но не может никому рассказать, потому что я прохожу его испытания.

Железная дверь со скрипом отворяется и захлопывается у меня за спиной. Тяжелые сапоги гулко стучат по каменному полу, и я инстинктивно отслеживаю их приближение. Я чувствую, когда мой мучитель оказывается достаточно близко, чтобы коснуться меня. Мне хочется сжаться от собственной беззащитности, но я не позволяю себе этого. Я не проявлю слабость. Все, через что придется пройти в этом испытании — это боль. Вместо того чтобы прикоснуться ко мне, он обходит крест и встает впереди.

Мой палач выглядит так, словно когда-то был человеком, но в его жилах явно течет сила Никстоса — его глаза абсолютно черные. На бледной, лишенной волос голове красуется замысловатая геометрическая татуировка, спускающаяся к самым щекам. Он облачен в черную мантию, какую носят Маги Никстоса.

— Добрый вечер, Фиона, — произносит он с улыбкой. — Меня зовут Корентин Мару, я твой дознаватель на эту ночь. Мне дали простое задание: вытянуть из тебя одно слово. Я волен использовать любые методы, какие пожелаю, чтобы получить его, и… — он с улыбкой оглядывает развешанные по стенам инструменты. — У меня богатый выбор.

Я ничего не отвечаю, в точности как советовал Дариан. Он проводит гладким пальцем по моей щеке, там, где обычно текут слезы.

— Мне велено просветить тебя касательно того, что приготовила эта ночь. Моя задача проста. Я могу делать с тобой всё, что вздумается, пока ты жива. Если в какой-то момент ты назовешь мне свое слово, я обязан тут же всё прекратить. Есть вопросы?

Он говорит обо всем этом так вежливо и непринужденно, словно объясняет правила «Хорры», а не сообщает, что собирается до самого утра заставлять меня молить о смерти.

Я снова храню молчание, и улыбка Корентина становится еще шире:

— Фантастика. Чем дольше ты продержишься, тем лучше для меня.

Он подходит к стене, снимает с крюка лезвие размером чуть больше столового ножа и возвращается. Клинок с хрустом перерезает шнур, удерживающий плащ на моей шее, и тяжелая ткань падает на пол. Плотный ворох сукна глушит звяканье флаконов с моими Настоями.

Словно лаская возлюбленную, он медленно ведет лезвием по моей щеке. Острая вспышка боли неприятна, но вполне терпима. Я изо всех сил натягиваю путы, сжимающие запястья. Я не вижу этого, но чувствую, как тонкая струйка крови бежит по шее, пачкая серое полотно моей туники.

— О, ты чертовски хороша, когда истекаешь кровью, — он подается вперед и слизывает багровую дорожку с моей щеки. Дрожь отвращения прошивает тело, но я заставляю себя смотреть строго перед собой. Я абсолютно ничего не могу сделать, чтобы остановить это, так что лучший выход — абстрагироваться.

— Вкусно, — шепчет он. — Это будет чудесная ночь. Надеюсь, ты не назовешь свое слово до самого рассвета. Тогда я и награду от Никстоса получу, и вдоволь наслажусь твоими криками.

Он ведет ножом по тунике, разрезая ее посередине, и в этот момент до меня доходит то, о чем я раньше не подумала. Он собирается раздеть меня, чтобы освободить больше «холста» для пыток, и тогда он увидит мои Знаки. Даже если я не пророню ни слова, даже если он не поймет их значения, увиденного хватит, чтобы мои тайны перестали быть тайнами.

Этот ублюдок не должен выйти из этой комнаты живым. Осознание обрушивается на меня, словно удар молота по лицу. Правила просты: назови слово и умри; сохрани секрет и живи. Никто не говорил, что Корентин обязан пережить эту ночь. Раз за нами наблюдает только он и Никстос, то с его смертью эти секреты умрут вместе с ним. Если я убью его, он не сможет Вернуться, а значит, никто и никогда ничего не узнает.

Я на миг задумываюсь о том, чтобы испепелить его молнией, но тут же понимаю, зачем мое тело опутали этими стальными проводами. Испытания Никстоса создавались для Богом созданных. Будь всё иначе, любой Буревестник или Опаленный просто прикончил бы своего палача на месте. Эти провода поглотят любую магию, которую я попытаюсь применить — их разработали для сдерживания куда более могущественных существ, чем Жрецы. Я не смогу воззвать к своим Знакам. Дотянись я до Настоев, у меня появился бы шанс, но с намертво привязанными руками об этом можно забыть.

Всё, что я могу предпринять для освобождения, должно опираться исключительно на мои жреческие тренировки, а не на сверхъестественные силы. Корентин медленно разводит полы туники, и его взору открывается мой доспех. Остается надеяться, что он никогда не видел брони Жрецов, иначе это сразу выдаст меня с головой.

— А это еще что? — произносит он с явным любопытством. Я перевожу взгляд со стены на кожаные путы, стягивающие правое запястье. Узел невероятно замысловатый, такой пальцами не распутать. Кожа толстая, затянутая с такой силой, с какой ни один обычный человек не смог бы затянуть.

В глубине души зарождается настоящая паника, но я безжалостно загоняю ее поглубже. У меня нет времени на панику. Я чувствую, как он расстегивает кожаную пряжку, удерживающую мой нагрудник, но игнорирую это.

— Знаешь, Фиона, эти элементы доспехов весьма любопытны. Намного прочнее, чем должны быть. Похоже на чары, но где бы человек раздобыл зачарованную броню? Неужто король Рион выковал это для тебя?

Вместо того чтобы тянуть руки в стороны, проверяя узлы на прочность, я начинаю с силой двигать ими вверх и вниз, пытаясь перетереть кожу о стальной край креста. Углы металла скруглены, но, возможно…

Правый ремень проскальзывает. Совсем чуть-чуть, но этого хватает, чтобы внутри вспыхнула искра надежды. Расстегивается следующая пряжка; я понимаю, что еще секунда — и он распахнет нагрудник. Тогда он увидит Копье, пересекающее мою ключицу. Даже если он не поймет сути, он поймет, что я разительно отличаюсь от обычных людей.

Я изо всех сил тру кожаный шнур о сталь, пытаясь заставить его двигаться быстрее, чтобы перетереть ремень, но ничего не выходит. Движение есть, но этого слишком мало.

— А это становится все интереснее, — комментирует Корентин. Он проводит пальцем по золотой татуировке. — Что это? На магию не похоже, магией не пахнет, но в этом определенно есть что-то нечеловеческое. Неужто Рион нашел способ зачаровывать людей? Поэтому они до сих пор пытаются спасать вас, хотя ваш брат совершенно бесполезен и годится разве что на роль сытного обеда?

Крошечная тень, размером не больше бритвенного лезвия, на долю секунды соткалась в воздухе и полоснула по краю стальной балки, к которой я привязана. И тут же исчезла. Она не тронула кожу, не освободила меня, но оставила крошечную зазубрину на прежде идеально гладком металле. Если бы не осязаемое физическое доказательство, я бы поклялась, что у меня галлюцинации, но этот крошечный скол — именно то, что мне нужно.

Корентин выпрямляется, и я переключаю всё внимание на него, чтобы он не заметил зазубрину.

— Что это за татуировки? — требует он ответа.

Я снова не роняю ни слова, и он ухмыляется:

— Что ж, эта ночь обещает быть гораздо занимательнее, чем я рассчитывал. — Словно пытаясь казаться чувственным, он медленно разматывает повязку, прикрывающую мою грудь. Его взор прикован к этой задаче, и я пользуюсь моментом, изо всех сил упираясь кожаным шнуром в изъян на стали и двигая рукой вперед-назад.

Как только ткань покидает мое тело, меня затапливает острое чувство незащищенности. И дело не в наготе, а в том, что мои Знаки обнажены перед чужаком, перед Богокованным. Фонарь на правом бицепсе. Копье на ключице. Феникс над левой грудью. Монета, едва выглядывающая над правым бедром, и самый последний полученный мной Знак — Покой — на правой груди, выполненный в форме крошечного черепа, проросшего цветами.

Корентин пристально разглядывает Знаки добрых несколько секунд, о чем-то размышляя; я буквально кожей чувствую его тяжелый взгляд. Все это время моя рука бесшумно ходит туда-сюда по зазубрине. Я сохраняю ровно то давление, при котором отчетливо чувствую, как острый скол цепляет и рвет кожу ремня.

— Их так много, — шепчет он. — Что же они значат? — Он поднимает на меня глаза, и моя рука мгновенно замирает. — За восемьдесят лет я ни разу не видел человека с подобными татуировками. Я допрашивал тысячи, включая множество людей. От каждой из этих отметин исходит разное ощущение, будто в них кроется слабейший отголосок божественной силы. Что это такое, леди Фиона?

Я не отвечаю, и на сей раз выражение его лица не меняется. Вместо этого его рука со скоростью бывалого воина срывается с места, и он с размаху бьет кулаком мне в щеку. Во рту разливается солоноватый вкус крови, я чувствую, как щека мгновенно начинает опухать. Но эта боль — сущая ерунда. Она не идет ни в какое сравнение с многочисленными переломами и почти смертельными ранами, которые я из года в год получала от Брэма. И уж подавно это блекнет перед теми пытками, через которые меня заставлял проходить собственный отец.

Поэтому вместо того, чтобы застонать, как сделал бы любой нормальный человек, я улыбаюсь, пока кровь струится из уголка губ. Это, кажется, приводит Корентина в ярость, и он придвигается еще ближе. Его губы оказываются в считанных дюймах от моих, когда он цедит:

— Я самый грозный дознаватель в рядах войска Никстоса. Я ни разу не терпел неудач, и не потерплю сегодня. Ты расскажешь мне об этих отметинах. Это лишь вопрос времени.

Я плюю. Кровь, скопившаяся во рту, пачкает его бледное лицо. Он отстраняется, но ничуть не выглядит уязвленным. Медленным движением он стирает кровавую слюну, а затем засовывает эти грязные пальцы в рот и слизывает кровь.

— Восхитительно. Ты ведь знаешь, что Богокованные жаждут человеческой крови? Жизненная сила, заключенная в ней, питает нас лучше любой еды на свете. Так что спасибо тебе за эту жертву, но прежде чем я заставлю тебя выдать секреты, пожалуй, я возьму еще немного.

Он опускается передо мной на колени и бесцеремонно расстегивает мои штаны, а затем стягивает их вниз. Дрожь отвращения бьет тело оттого, что его лицо находится так близко к моим самым интимным местам, но я одергиваю себя: это последнее, о чем стоит переживать. Кожаный ремень, удерживающий меня — вот единственное, что имеет значение.

Когда его лезвие полосует внутреннюю сторону моего бедра, я даже не морщусь. Когда я чувствую, как эти поганые губы прижимаются к ране, я лишь крепче стискиваю зубы. Пока он не видит, чем заняты мои руки, я выберусь отсюда, а главное — тайны, которые я храню, останутся в секрете.

— Матерь Тьма, твоя кровь слаще любой, что я пробовал прежде, — воркует он где-то внизу. Его руки сжимают мою ногу, и мне требуется колоссальное усилие воли, чтобы не начать вырываться или не попытаться ударить его. Я знаю, что это пустая трата сил, ведь ноги привязаны так же крепко, как и запястья, но от ощущения его ладоней на моих бедрах меня начинает подташнивать.

В этот момент я чувствую, как кожа ремня поддается. Отлично, мои усилия приносят плоды. В эту же секунду Корентин поднимается на ноги. Его пальцы скользят от бедра вверх, к Знаку Монеты. Острый ногтем он обводит контур, а затем перемещает руку на живот. Без всякого предупреждения он замахивается и наносит мне сокрушительный удар в поддых — такой, который уже невозможно проигнорировать.

Я судорожно выдыхаю, пытаясь согнуться пополам, но путы дербанят тело, не давая сдвинуться. Его палец тем временем ползет выше, к Фениксу. В голове вихрем проносятся воспоминания о том, как я заслужила этот Знак. Из пепла я восстаю. Эта фраза крутится в мыслях бесконечным эхом, унося меня в тот день, когда Раскар вскрыл мне запястья. Моя кровь хлестала в ведра, стоявшие внизу, я отчетливо чувствовала, как жизнь капля за каплей покидает тело. Он заставил меня прочувствовать собственное умирание до самого конца, пока я не уверилась, что шансов выжить у меня не осталось.

Корентин прижимается губами к моей груди, всего в паре дюймов от Феникса, и делает глубокий вдох.

— Для чего нужны эти отметины? — спрашивает он едва слышным шепотом.

И на сей раз вместо молчания я шепчу в ответ:

— Из пепла я восстаю.

— Что? — переспрашивает он.

Я повторяю эти слова, пока воспоминания затапливают разум. Тот самый миг, когда я в свои шесть лет смотрела в лицо отца и думала, что умираю.

— Из пепла я восстаю, — шепчу я точно так же, как когда-то говорила ему.

Корентин бьет меня в челюсть. Еще раз. И еще.

— Для чего эти отметины, Фиона? — допытывается он.

— Из пепла я восстаю, — снова шепчу я, хотя кровь уже ручьем бежит изо рта, стекая по подбородку.

Он слизывает ее, и сейчас мне уже глубоко плевать. Я сталкивалась с вещами куда более страшными, чем это мерзкое отродье. Я пережила собственную смерть в шесть лет. Меня пытали днями напролет. Я заслужила Знак Монеты — достижение, которым могут похвастаться единицы среди Жрецов.

Челюсть ноет, и я не знаю, сколько еще ударов смогу выдержать, прежде чем кости хрустнут. Он — один из Богокованных, а я без своих Настоев — всего лишь человек. Мое тело не приспособлено выносить подобные измывательства от кого-то вроде него.

Но убить меня он не может. Рано или поздно он даст мне достаточно времени, чтобы освободиться. И вот тогда прольется уже его кровь.

Он мягко качает головой, и его губы растягиваются в улыбке:

— Не переживай, Фиона. Мы будем продвигаться медленно. В конце концов, у нас впереди вся ночь.

Затем он с силой вонзает зубы в мою грудь чуть правее Феникса, и я позволяю этой боли затопить меня. Моя рука яростно ходит вперед-назад, насаживая кожу ремня на острый скол. Я чувствую, как ткань разрывается, когда он отстраняется.

Я бросаю взгляд вниз и вижу рваную рану на груди. Он выплевывает мягкий окровавленный кусочек на пол, и от этого зрелища мой желудок судорожно сжимается. Я смотрю прямо в черные глаза Корентина, но на этот раз улыбаюсь уже я.

— Я стану Чемпионом Никстоса, Корентин Мару. А потом я притащу тебя в точно такую же палату. И погляжу, как быстро ты сломаешься. Я знаю твое имя. Я знаю твое лицо. И очень скоро, гораздо раньше, чем ты думаешь, ты сам будешь валяться у меня в ногах и умолять о пощаде.

Он разражается хохотом:

— Ты, жалкий человек, сменишь Эхо Вейля на посту Чемпиона Никстоса? Как мило. Раз уж ты так считаешь, давай займемся делом всерьез. До сих пор я сдерживался, чтобы ты ненароком не испустила дух. Хотя, какая к черту разница. К утру ты все равно будешь мертва. Мне просто хотелось разузнать, что это за отметины.

Он разворачивается и направляется к стене. Я тру ремень о зазубрину с максимально возможной скоростью, стараясь не издавать ни звука, пока он выбирает следующее орудие пыток. Едва слышный треск вибрирует в стали — часть волокон кожаного ремня лопается. Корентину не требуется много времени, чтобы найти себе новую игрушку.

Короткая плеть-девятихвостка, в хвосты которой вплетены кусочки железа. Боги, это будет чертовски больно, но что гораздо хуже — если он повредит хоть один из моих Знаков, они станут бесполезными, пока отец их не исправит.

— Расскажи мне о своих отметинах, — цедит он, и я снова отказываюсь говорить. Он замахивается и обрушивает плеть на мой живот. Стоит узлам коснуться кожи, как из моей груди вырывается крик. Кусочки металла намертво впиваются в тело, и когда хвосты плети приходят в движение, они буквально сдирают полосы плоти, оставляя длинные, сочащиеся кровью порезы.

Его глаза прикованы к результатам своих трудов, а я продолжаю ожесточенно двигать рукой по стальному изъяну. Это мой единственный шанс выжить. Он бьет плетью снова, на сей раз чуть выше. Несколько хвостов проезжаются по груди, и мне кажется, будто кожу опалило живым огнем. Я знаю, что мне нельзя смотреть туда. Нельзя смотреть на то, во что превращается мое тело. Если я выберусь, я приму «Ящерицу» и исцелюсь за пару часов. Ни одна из этих ран не смертельна, но они причиняют неописуемые мучения.

— А ты крепче, чем я думал. Большинство людей ломаются от одного только страха, — бросает он. — Ну да неважно.

Он снова отворачивается, выискивая другой инструмент, и пока его рука медленно замирает над щипцами для вырывания ногтей, я чувствую, как ремень с громким щелчком лопается окончательно. В то же мгновение моя рука ныряет к ножнам, и пальцы сжимают рукоять кинжала.

Затем я возвращаю руку на место, прижимая ее к стали и пряча клинок за ладонью. Сердце колотится как безумное, когда он подходит обратно с щипцами в руках.

— Терпеть не могу вырывать ногти, — признается он. — Это как-то варварски, да и крови маловато. Почему бы тебе просто не рассказать об этих отметинах? Ты ведь даже не проиграешь испытание, если поведаешь мне о них, зато получишь передышку от боли. Ну разве не чудесно?

Я выдерживаю театральную паузу, прежде чем выдавить:

— Хорошо. — Я не свожу глаз с щипцов, пока его улыбка становится еще шире. — Я расскажу тебе о своих Знаках, — мои слова звучат едва различимым шепотом.

— Что-что? — переспрашивает он.

— Я расскажу тебе о Знаках, — повторяю я еще тише.

Он наклоняется ближе:

— Прости, я не расслышал.

И тогда я улыбаюсь, размазывая кровь по губам, и отчетливо произношу:

— Это Знаки Жрецов.

В следующую долю секунды моя рука срывается с места со скоростью, отточенной двадцатью годами тренировок. Мои слова сбивают его с толку, и этого секундного замешательства хватает, чтобы он не успел уклониться от кинжала. Сталь вонзается ему прямо в горло, пробивая шею насквозь от одного края до другого, и я с силой рву рукоять на себя, перерезая глотку одним широким движением.

Его ладони судорожно взлетают к шее, пытаясь зажать рану, и я знаю, что многие из Богокованных обладают ускоренным исцелением. Для него эта рана может и не стать смертельной. Но это уже не имеет значения, потому что выигранного времени мне с лихвой хватает, чтобы начисто перерезать остальные кожаные ремни.

Меньше чем через двадцать секунд я полностью свободна, а он, пошатываясь, валится на спину, пока его кровь хлещет на каменный пол.

— Я же говорила тебе, что очень скоро ты сам будешь умолять о пощаде. Это время пришло.

Я сажусь на него верхом. Острие моего кинжала упирается ему в глаз, пока вторая рука намертво фиксирует его голову. Он пытается оттолкнуть клинок, но из-за потери крови стремительно слабеет — слишком слабеет, чтобы остановить меня. Сталь медленно, с противным хрустом преодолевает сопротивление века. Он пытается закричать, но из его горла вырывается лишь бульканье.

— Я ведь обещала, что буду пытать тебя, Корентин Мару. И я стану следующим Чемпионом Никстоса.

Клинок уходит глубже в глазницу, и тело мучителя начинает содрогаться в конвульсиях. Его руки на миг обретают былую силу, отчаянно пытаясь прекратить этот кошмар.

— Восхитительно, — роняю я, когда очередной его крик захлебывается кровавым клокотанием.

Я не спешу, со вкусом смакуя его боль, его бессилие и тщетные попытки закричать. Кровь и ошметки плоти сочатся из-под века, оставляя на бледной коже красные слезы, и я улыбаюсь, медленно проворачивая лезвие в его глазу. Однако медлить нельзя: я понятия не имею, прибежит ли кто-то на его хрипы.

— Прощай, Корентин Мару. Пусть никто и никогда не вспомнит твоего имени. — Я наваливаюсь на кинжал всем телом и чувствую, как сталь с сухим хрустом пробивает кость и уходит глубоко в череп. Он затихает почти мгновенно. Я поднимаюсь на ноги и делаю глубокий вдох, глядя сверху вниз на человека, который еще пару минут назад упивался моей болью.

На всякий случай я вонзаю кинжал ему между ребер, пронзая сердце. Любой Жрец знает, что удар в сердце — единственный надежный способ наверняка прикончить магическое существо. И Богокованные, и Фейри способны оправляться от таких жутких ран, которые ни один человек бы не пережил. Даже драконы дохнут, если пробить им сердце, хотя я ума не приложу, какое страшное оружие способно на подобное.

Я вытаскиваю кинжал, вытираю его о мантию Корентина и убираю обратно в ножны. Откидываю полы одежды и морщусь, пытаясь натянуть штаны — ткань мгновенно трется о глубокий порез на бедре, который до сих пор сильно кровит.

— Давненько мне так сильно не хотелось принять «Ящерицу».

Я копошусь в складках плаща, нахожу нужный кармашек и залпом выпиваю кружащуюся зелено-коричневую жидкость. Чтобы затянуть все эти раны, потребуется время, но поскольку впереди еще большая часть ночи, к рассвету я буду как новенькая. Ни одна из ран не оказалась глубже поверхностной. Хрупкость, приходящая вместе с действием «Ящерицы», заставляет кости противно ныть, но к этому ощущению я давно привыкла, так что просто игнорирую его.

Затем я разворачиваюсь лицом к двери, через которую вошел Корентин, готовясь встретить любого, кто мог явиться на шум. К моему удивлению, никто не спешит сюда. С другой стороны, если верить словам моего покойного мучителя, никто просто не ожидал, что у него возникнут проблемы. Возможно, здесь вообще нет никакой стражи. Никстос был настолько уверен в прочности моих пут, что даже оставил кинжалы при мне, а не бросил их к луку и колчану, что сиротливо лежат кучей у стены.

Шагов за дверью не слышно. Тишина стоит такая, словно в этом подземелье вообще больше никого нет.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Кажется, я в безопасности. Я снова заматываю грудь повязкой и сразу чувствую себя лучше. Пряжки на нагруднике со щелчком встают на свои места, а вот с разрезом на тунике придется повозиться.

— Гори оно всё огнем, — бормочу я под нос.

Стальные провода, опутавшие мое тело, лопнули, когда я рванулась с креста. Их обломки теперь усеивают каменный пол. Еще несколько минут назад эта комната была сосредоточием жестокости, но сейчас здесь царит странный покой, словно тьма этого мира способна скрывать не только насилие и страх.

Она шепчет мне, словно умоляя отпустить все тревоги. Я мысленно отвергаю этот сиреневый зов. Как вообще появилась эта крошечная зазубрина на стали? Я спаслась, но каким образом? Тень полоснула по металлу, но кто мог это сделать? В комнате ведь никого не было.

Я подхожу к перекрещенным стальным балкам дыбы. Кожаные шнуры валяются на земле, на них отчетливо видны рваные края. Я пристально вглядываюсь в балку, о которую терла ремень. Металл здесь настолько гладкий, что я бы в жизни его не перетерла, если бы не этот крошечный скол, спасший мне жизнь. Края зазубрины выгнулись наружу, и когда я провожу по ней пальцем, она оказывается острой, точно бритва — ничуть не хуже клинка моего кинжала.

Я поднимаю с пола обрывки кожи, переводя взгляд то на них, то на скол в стали. Я знаю, что видела, но совершенно не понимаю, как это произошло. Неужели я была так сильно напугана разоблачением, что мой собственный разум сыграл со мной злую шутку?

Нет. Металл прорубила тень. И что бы я ни нашла в будущем, это не отменяет факта: крошечное лезвие из чистого мрака подарило мне свободу. Но как?

Азрик. Это единственный разумный ответ, который приходит в голову. Он сам говорил, что я нужна ему живой, что я должна победить. Если кто и стал бы мне помогать, то только он, и зазубрину на стали оставила именно тень. Я без понятия, как он провернул это на расстоянии, но, с другой стороны, я так же не понимаю, как Эйнсли умудрилась поймать руками живую молнию. Силы чемпионов для меня — темный лес.

Я чувствую, как плечи невольно вздрагивают, но не произношу ни слова. Никстос может знать мои секреты, но интуиция подсказывает, что ему ни в коем заведении не стоит ведать о том, что я сейчас видела. Эйнсли ясно дала понять, что не может защитить меня, так что я сильно сомневаюсь, что Азрику дозволено помогать мне выживать в испытаниях или хранить мои тайны — тайны, которые Никстос спит и видит, как вытащить наружу.

— Что ж, полагаю, теперь остается только сидеть и куковать здесь до самого утра, — я кошусь на полы туники, которые хлопают при каждом движении, выставляя мой доспех на всеобщее обозрение. — Нет, так дело не пойдет, — бормочу я.

Я усаживаюсь на пол прямо перед трупом Корентина и принимаюсь расшнуровывать его сапог. Затем стягиваю тунику через голову и использую кинжал как паршивое шило, проделывая небольшие отверстия по обе стороны разреза, который оставил этот ублюдок. После этого я снова натягиваю ее и шнурую полы кожаным шнуром от сапога — точь-в-точь как обычную обувь.

— Ну вот, теперь точно делать нечего. Жаль, Дариана тут нет, перекинулись бы в пару партий в «Хорру», — бурчу я себе под нос.

Сказать по правде, я прекрасно понимаю, что убивать Корентина мне не полагалось. Всех остальных участников будут истязать до самого утра, и к тому моменту, как я явлюсь в Большой зал, мои раны уже практически полностью затянутся. Они будут в бешенстве. Я, конечно, не стану жаловаться на то, что пропустила ночь неописуемых мучений, но если поползут слухи, будто я каким-то образом смухлевала и обошла правила испытания, это вряд ли кому-то понравится. Это мигом обеспечит мне мишень на спине.

Но что еще мне оставалось делать? Я знаю, что никаких официальных правил не нарушила, и формально предъявить мне никто ничего не сможет. Вот только я только что совершила именно то, от чего Дариан меня так рьяно предостерегал.

Хотя, возможно, мы сумеем обернуть это в свою пользу. По крайней мере, я на это надеюсь. Я принимаюсь мысленно сочинять складную историю на случай, если меня неизбежно спросят, как мне удалось избежать пыток. Меньше всего мне нужно поймать шквал вопросов от других участников или чемпионов, на которые у меня не окажется мало-мальски приемлемых ответов.