Холли Рене «Проклятый луной» Глава 12
Лу
Соль кристаллизовалась на стенах подобно инею, вспыхивая искрами в золотом ореоле свечей. Воздух сделался густым, точно мед: капли пота выступали на коже и медленно стекали между лопатками.
Шаги Каэли гулко отдавались впереди, пока она вела меня все глубже по переходам, извивавшимся змеиным следом. Прошли долгие часы с тех пор, как мы вернулись из города. Солнце уже опустилось за горизонт, и налитая луна нависала над темной гладью — неестественно огромная, низкая. Это была та единственная ночь в году, когда лунный свет дерзал коснуться темной морской глади.
Когда-то в эту самую ночь Айсу поднималась со дна черных вод — дикая, истосковавшаяся по ласке, — а Неома спускалась с небес ей навстречу. Теперь же это была ночь, когда море требовало себе невесту, а смертную деву связывали узами брака с королем, несущим в крови неизбывную скорбь богини.
И сегодняшняя ночь не станет исключением.
Мы миновали узкий арочный проем, и первое, что меня встретило, был обжигающий жар. Он навалился на кожу и скрутил легкие спазмом, грозя вовсе лишить дыхания. Сам зал представлял собой колоссальную пещеру, где неровный каменный пол пестрел купальнями самых разных размеров. Клубы пара поднимались над лазурной водой, и вся зала мерцала так, словно принадлежала иному миру.
— Добро пожаловать в Зал Утопленных. — Слова Каэли прокатились под сводами, оглаживая влажный камень подобно благоговейной молитве. — Здесь, — проговорила она, — ты примешь омовение в водах, хранящих память тысячи приливов. — В ее голосе зазвучал почти благоговейный трепет. — Эти священные воды омывали каждую королеву, ступавшую сюда до тебя. Они смоют твое прошлое и помажут тебя для ночного обряда. Утопленный обет ждет, Лу. И он ждет тоже.
Он.
Утопленный король, которого я не видела с того самого мгновения, как мы ступили на берег. Он был ничем иным, как жестокостью, завернутой в смертоносную красоту, — под стать всему его проклятому королевству.
Я шагнула дальше в глубь залы, где у стены замерли две прислужницы. Они одна за другой склонили головы, и мои пальцы мелко задрожали вдоль бедер. Ни одна из них не посмела поднять глаз, когда они бесшумно двинулись мне навстречу.
Пальцы Каэли коснулись края соляной вуали, и я поймала ее взгляд.
— Теперь ты можешь ее снять, — прошептала она, и воздух застрял у меня в груди.
— Что? — мой голос прозвучал тонко и надсадно.
Я возненавидела эту вуаль в ту самую секунду, как Утопленный король завязал ее на моих глазах, но она оставалась единственной преградой между мной и неизбежной участью.
— Только на время омовения, — мягко пояснила Каэли, но мне не было дела до жалости, плескавшейся в ее зрачках. — Соляную вуаль не снимают на протяжении всей церемонии. По обычаю королева открывает лицо лишь тогда, когда они с королем остаются наедине в его покоях.
Сердце глухо врезалось в ребра:
— В наших покоях.
— Моя мать прожила с отцом долгие годы, прежде чем проклятие поглотило ее, но другим королевам повезло куда меньше. Вуаль останется на тебе до тех пор, пока ты не останешься с ним с глазу на глаз, ибо проклятие требует наследника. Безумие не должно забрать тебя раньше, чем брак будет скреплен на брачном ложе. — Голос Каэли звучал глухо и надломленно, будто каждое слово давалось ей непомерной ценой.
Я попыталась вздохнуть, но жар, густой пар и тяжесть признания Каэли обрушились разом, сдавив грудную клетку так, что легкие отказались впустить хоть каплю воздуха. Мне хотелось закричать, бросить в лицо отказ всему, что она только что произнесла, но из горла не вырвалось ни звука — лишь едкий привкус соли осел на языке, а в груди забилась паника.
Мне следовало кричать во весь голос. Следовало бежать без оглядки. Вместо этого я стояла не шевелясь, с трясущимися руками, натянутая до предела — казалось, еще секунда, и я лопну пополам.
Руки Утопленного короля коснутся моей обнаженной кожи. Его тело заявит свои права на мое. И хуже того — любое дитя, рожденное от этого союза, мое дитя, уже с утробы будет отмечено морем.
Точно так же, как была отмечена я.
Пальцы судорожно метнулись к краю вуали: я отчаянно пыталась сглотнуть подступающий ужас и порыв процарапать себе путь наружу, но прежде чем я успела ухватиться за ткань, обе служанки шагнули вперед. Их пальцы поддели край и осторожно сняли соляное полотно с моего лица.
Окружающий мир ворвался внутрь, обжигая глаза даже сквозь полумрак свечей и серебряные нити лунного света, пробивавшиеся сквозь свод пещеры, — а вместе с ним хлынула и беспощадная правда. Мне некуда было бежать. И некому было меня спасти.
Луиза.
Зов затопил мысли, и мои глаза распахнулись навстречу самой большой купальне.
Иди ко мне, — шептал он вновь, увлекая за собой, и я безропотно отдалась в руки прислужниц: они расстегнули и сняли с меня одежды, пока я не осталась стоять перед ними абсолютно нагой. Ступни заскользили по влажному камню, пока меня вели вперед: каждый шаг подводил все ближе к парящей воде.
Я вошла в купальню на дрожащих ногах. Водная гладь ловила отблески огня в тысячах крошечных точек: жемчуг и спиральные раковины были вмурованы прямо в каменное дно. Пальцы ног соскользнули с первой ступени, и горячий пар обвил икры, поднимаясь выше по мере того, как я погружалась в глубь. Я шла вперед, пока вода не поднялась до пояса, а обжигающее тепло не омыло бедра и гребни подвздошных костей.
Я сдалась на милость водным объятиям, опускаясь ниже, пока мир наверху окончательно не истаял. Тепло поглотило меня целиком, смыкаясь вокруг тела и заливая уши, пока я не перестала чувствовать и слышать что-либо еще. Но затем сквозь толщу воды пробился звук — словно нашептанный сокровенной молитвой:
Луиза.
Вода давила на каждую частицу моего существа, вбирая в себя все мои тайные страхи и отчаянные надежды, и у меня не осталось сил противиться этому притяжению.
Грудь разрывало, огонь нехватки воздуха жег легкие, требуя вдоха, но я упрямо боролась с этим порывом. Мне хотелось остаться там — хотя бы на одно лишнее мгновение.
Воздуха не хватало до безумия, когда я наконец с судорожным всхлипом пробила поверхность и жадно заглотила воздух. Вода струилась по щекам, повисая каплями на ресницах и стекая по губам.
Прислужницы уже ждали у края купальни с протянутыми руками. Их глаза оставались смиренно опущенными, когда они бережно перехватили мои ладони. Благоговейными, размеренными движениями они умастили мою голову благовонными маслами, и их пальцы очертили узоры по коже головы. Они невнятно шептали молитвы на чужом наречии, пока их руки скользили по моему телу.
Одна из девушек опустилась на колени ниже, осторожно извлекая мою руку из воды. Она омыла каждый палец душистым маслом, и я не смогла сдержать мелкой дрожи. Под их прикосновениями я чувствовала себя ободранной до самого нутра.
Янтарное масло водопадом струилось по плечам, превращаясь в жидкое золото везде, где его касались отблески свечей. Ладони служанок двигались привычными кругами, втирая его в плоть. Этого было слишком много. Слишком близко. Грудную клетку сковало судорогой; дышать становилось тяжело, но я не шевелилась.
Масло ложилось сверкающими полосами вдоль позвоночника и по груди, пока я не перестала понимать, где кончается мое собственное тело и начинаются их пальцы. Они слой за слоем соскабливали с моей кожи малейшие следы того, кем я была прежде, и глаза защипало от едких слез. Я сморгнула раз, другой, наотрез отказываясь позволить хоть одной слезинке скатиться по щеке.
Пульс испуганно спотыкался, когда они принялись массировать ложбинку между грудей, спускаясь по острым граням ключиц, втирая благовония в каждый старый шрам, в каждую веснушку и в каждую уродливую тайну, которую я когда-либо прятала от чужих глаз. Это было сродни тому, как с тебя заживо сдирают кожу — но делают это со священным трепетом.
Мысли метались в голове — дикие, яростные и громкие, хотя тело оставалось для них абсолютно неподвижным изваянием. Я ненавидела это. Ненавидела то, как вода вымывала холод из моих костей, замещая его чем-то, пугающе похожим на траур. Ненавидела размеренное движение их рук — будто если они будут тереть достаточно долго и усердно, от прежней девчонки не останется вовсе ничего.
Одна из прислужниц скользнула ладонью вдоль моих ребер, прямо поверх родимого пятна под грудью, — и нечто ледяное, чуждое полыхнуло под ее пальцами.
Вода вокруг меня мгновенно зацвела чернильной чернотой. Поначалу мне показалось, будто это обман зрения, игра пляшущих теней в пару, но тьма расползалась от моей кожи прямо в купальню, закручиваясь подобно разлитым в воде чернилам.
Вторая прислужница заметила это: ее размеренные движения замерли, и она испуганно ахнула. Первая в тот же миг с ужасом отдернула руку от моего родимого пятна, принявшись лихорадочно оттирать собственную ладонь.
Каэли шагнула ближе, нахмурив брови, но ни звука не сорвалось с ее губ. Под водой нечто едва ощутимо мазнуло по моему бедру, и я резко дернулась назад: босые пальцы со скрежетом полоснули по перламутровой мозаике дна. Чернота в купальне ринулась следом, намертво привязанная ко мне.
В воде кто-то был.
Луиза.
Мое имя заструилось сквозь клубы пара, скользнув по мокрой коже.
— Лу… — Голос Каэли сорвался на хрип, и, повернув голову, я увидела, как ее глаза округлились от первобытного ужаса, прикованные к темнеющей воде: — Лу, немедленно вылезай!
Луиза. Луиза. Луиза.
Зов звучал отовсюду: он вибрировал в самом камне, запирая меня в ловушке своего эха.
— Ты тоже это слышишь? — прошептала я, но стоило словам слететь с губ, как Каэли сорвалась с места.
Прямо в одежде она бросилась в купальню, подняв сокрушительную волну брызг через край. Голос сделался невыносимо громким, пока пар закручивался вокруг меня вихрем:
Луиза. Иди ко мне.
Все мое тело заколотило в неукротимой дрожи, когда эта сила обвила меня кольцами — снова и снова, пока я не потеряла способность мыслить, дышать, даже вспомнить, каково это — быть свободной от ее власти. Жар облизывал каждый дюйм моей плоти, а пар сгущался, пока вокруг не осталось ничего, кроме пучины и ее ненасытного отчаяния.
Море звало меня всю мою жизнь, но сейчас происходило иное. Это не было зовом. Это было присвоением. Ощущением того, что пучина принадлежит мне, а я — ей. Все повторилось в точности как в пограничных землях: та же тяга, тот же голод, что оплетал мои ребра и вгрызался в самое нутро, пока не стало невозможным разобрать, где кончается моя плоть и начинается жажда морской бездны.
Руки Каэли замком сомкнулись вокруг моей талии, силой вздергивая наверх, но я не хотела покидать воду. Она все равно выволокла меня наружу, скользя мокрыми пальцами по моей коже, и я судорожно задохнулась, когда меня оторвало от водных объятий, а мое обнаженное тело с размаху врезалось в ее грудь.
— Лу! — Ее голос звенел от неприкрытой паники; она встряхнула меня с такой силой, что мои зубы лязгнули.
Я часто заморгала, жадно хватая ртом воздух. В ушах стоял пронзительный звон, а ребра ныли так, словно меня ударили наотмашь тяжелым кулаком. Пальцы Каэли впивались в плечи, удерживая меня на тверди, и она раз за разом повторяла мое имя. Но я не могла сосредоточиться. Все, что я слышала, — это отчаянный рокот воды, требовавший моего возвращения; сосущая боль, ползущая вниз по позвоночнику; и леденящая уверенность в том, что если я отпущу эту хватку, если соскользну обратно на дно, я больше никогда не поднимусь на поверхность.
— Я в порядке, — выговорила я, выбивая зубами дробь и зная, что лгу.
— Черта с два! — прошипела Каэли, продолжая сжимать мои предплечья железной хваткой. — Вода почернела, Лу! Она… — Она помотала головой, словно отказываясь верить собственным глазам.
Каэли разжала руки и тяжело поднялась на ноги:
— Мне нужно найти братьев. — Вода ручьями стекала с ее вымокших одежд, когда она протянула мне ладонь.
Я ухватилась за нее, и она помогла мне встать. Одна из прислужниц подбежала ко мне с распахнутым шелковым одеянием, бережно набросив его мне на плечи так, чтобы кончики ее пальцев ненароком не коснулись моей кожи. Но я успела заметить ее ладонь. Кожа на ней почернела, словно от глубокого термического ожога, и чернота расползалась под поверхностью подобно тяжелому кровоподтеку.
Я вскинула взгляд на девушку, но та упорно прятала глаза.
— Моя королева… — Она едва заметно склонилась, коснувшись пальцами лба, и ее взгляд в панике метнулся от купальни ко мне.
Она боялась.
И впервые с того часа, как меня силой вырвали из родной деревни, я поняла: ее ужас не имел никакого отношения к проклятию, нависшему над их королевством, — к тому древнему проклятию, которого всех нас учили страшиться.
Она боялась меня.
