Холли Рене «Проклятый луной» Глава 13
Лу
Хрупкие раковины свисали подобно пойманным звездам — на тонких нитях, мерно колыхавшихся в такт далеким вздохам моря. Они вызванивали мелодию свободы, которую я не могла повторить. Каждый вдох превращался в борьбу шелка и костей под безжалостно затянутой тканью. Пальцы дрожали, скользя по лифу платья, где бесчисленные крошечные ракушки складывались в причудливые узоры, напоминавшие карту давно забытого созвездия.
Я ощущала тяжесть каждой раковины, вшитой в ткань. Каждая служила эхом, крошечным гробом, знаком со дна пучины, и под кончиками пальцев они тлели раскаленными углями. Но я не отдернула руки, подняв глаза к собственному отражению в зеркале.
Соляная вуаль мерцала в отблесках свечей, но была бессильна скрыть плескавшийся под ней первобытный ужас.
Я с трудом узнавала девчонку, смотревшую на меня из зазеркалья.
Не более чем очередное подношение пучине, убранное и снаряженное для волн.
Ее глаза глядели в ответ — запавшие, обведенные темными кругами теней, которые не могли спрятать ни пудра, ни сияние румян. Нити соляной вуали врезались в кожу чуть ниже бровей; ткань была такой невесомой, такой тонкой, что ее ничего не стоило порвать одним движением, посмей я только решиться. Но я не смела.
Прислужницы хлопотали надо мной дрожащими пальцами, то и дело отводя глаза всякий раз, когда я вскидывала взгляд. Они заплетали мои волосы в мелкие косы, вплетая жемчуг, перламутровые раковины и мерцающие золотые нити.
— Не могли бы вы вплести и эти? — Мои пальцы задрожали, когда я протянула три маленькие ракушки, подаренные девочками в городе: — Пожалуйста. — На мгновение я задержала их на ладони, прежде чем опустить в подставленную руку служанки. Та сдержанно кивнула и принялась бережно вплетать их к остальным.
Эти раковины были даром чужих людей — детей, принадлежавших этому миру, а не моему, но видеть, как они скрываются в моих косах, казалось тайной попыткой пронести частицы самой себя на церемонию, где мне не принадлежало ровным счетом ничего.
В них теплилось эхо воспоминаний о матери, и каждое движение пальцев прислужницы в моих волосах пробуждало в теле призрачный шепот ее присутствия. Я прикрыла веки, позволяя себе эту крошечную крупицу утешения прежде, чем проклятие навсегда отрежет меня от всего, кем я была.
Когда я снова открыла глаза, служанки уже перешли к украшению кожи: крошечные жемчужины ложились вдоль ключиц и сбегали цепочками вниз по рукам. Я приподняла кисть навстречу одной из девушек, когда та прижимала очередную жемчужину к моему запястью. Я лишь хотела помочь, но она в ужасе отшатнулась от моего прикосновения.
Ее глаза распахнулись в том же диком страхе, какой я видела у служанки, чья ладонь почернела от ожога моей метки. Я окинула взглядом покои в поисках той женщины, но она исчезла вместе с Каэли в ту же секунду, как мы переступили порог моих комнат.
Я знала, куда ушла Каэли. Случившееся в Зале Утопленных потрясло ее достаточно сильно, чтобы она поспешила не просто к братьям, а к своему королю.
От мысли о том, что они обсуждают меня за закрытыми дверями, перехватило грудь. Я пыталась вообразить, как отреагирует Утопленный король, узнав о произошедшем — о том, как взбунтовалась вода, пока с меня пытались смыть все прошлое.
Но разве не этого он добивался с самого начала?
Мое присутствие в Нерате преследовало единственную цель. Я должна была стать его королевой и принять на себя его проклятие.
Я неловко переступила с ноги на ногу: тяжелый подол платья осел вокруг ступней, а юбка сжалась на бедрах безжалостным пленом. Дерзкий высокий разрез на бедре дарил иллюзию свободы, лишенную истинной пощады. Каким бы ослепительным ни казался этот наряд, он облегал тело точно латы для битвы, исход которой был предрешен заранее.
Служанка закончила закреплять последние жемчужины на запястье и пальцах — ее движения были быстрыми и предельно осторожными, но стоило ей сделать шаг назад, как я заметила, как ходуном ходят ее руки. Она не подняла глаз, даже когда я попыталась поблагодарить ее.
Откинув крышку небольшой резной шкатулки, служанка украдкой бросила взгляд в мою сторону. Дрожащими руками она извлекла на свет полотно бледной ткани.
Оно ни капли не походило на соляную вуаль, стягивавшую мои глаза. Это была свадебная фата.
Тончайшая ткань баюкала в своем плетении крошечные раковины, каждая из которых хранила на себе печать неумолимого времени. На них виднелись мелкие сколы и потертые, источенные края.
Эти изъяны должны были умалить ее красу, но когда свечной свет пролился сквозь невесомые паутинные нити, ткань показалась потусторонней.
Служанка зашла мне за спину; ее холодные пальцы коснулись макушки, вкалывая золотые шпильки, больно впившиеся в кожу головы. Она отпустила фату, позволив ей каскадом укрыть лицо, и окружающий мир окончательно подернулся дымкой.
Но я кожей чувствовала на себе взгляды каждой из них.
Я стояла не шевелясь, позволяя чужим глазам ползти по телу, оцепенев под тяжестью струящегося шелка и всеобщего ожидания. Сердце колотилось так оглушительно, что этот стук, казалось, сотрясал каменные плиты пола.
Затем в дверь негромко постучали, и одна из прислужниц поспешила отворить. Мои плечи напряглись в ожидании испытующего взора Каэли, но вместо нее в распахнутом проеме возник внушительный силуэт Радена. Он небрежно прислонился к косяку с видом хозяина дворца, скользя взглядом от моих босых ступней к фате, венчавшей голову. Когда наши глаза встретились сквозь полупрозрачные покровы, уголок его рта насмешливо вздернулся.
— Тебя ждут, — произнес он негромко и размеренно, качнув головой в сторону уходившей вглубь галереи.
Я замешкалась: вес раковин внезапно сокрушительной тяжестью сдавил ребра. Легкие судорожно боролись за воздух; мне казалось, что вынести это выше моих сил. Я никогда не буду готова к этому закланию, к этой покорности, к гибели всего, кем я была прежде.
Колени едва не подогнулись, но я заставила себя выпрямиться и уставилась на пляшущие отблески свечей на полу. До меня доносилось прерывистое дыхание служанок и шуршание их одежд, пока они испуганно пятились назад.
Сквозь газовые слои покровов мир казался слегка смазанным и зыбким, но каждая черта по-прежнему резала восприятие с беспощадной резкостью.
— Готова? — Голос Радена прозвучал мягко, но в нем проскользнула натянутая струна — словно предупреждение о том, что пути назад больше нет.
Я не ответила. Не смогла. Лишь судорожно втянула воздух и заставила себя перешагнуть через комнату. Слои ткани и раковин зашелестели в унисон, выдавая каждый мой неуверенный шаг, а взгляд Радена прожигал полупрозрачные покровы, пока я приближалась к нему. Он выпрямился и галантно подставил локоть; чувствуя, как земля уходит из-под ног, я оперлась ладонью о его предплечье, намертво цепляясь за него.
Он повел меня через залы дворца, сотканные из пляшущего свечного пламени, стылого камня и глухого, неумолимого зова моря, взывавшего ко мне из бездны.
Луиза.
Пальцы сильнее впились в руку Радена в отчаянной попытке заглушить этот голос, но приливные узоры под его кожей дрогнули и пошли рябью прямо под моими подушечками.
— Что это такое? — выдохнула я.
Взгляд Радена метнулся вниз, туда, где моя ладонь сжимала его руку:
— Это приливные метки. Они показывают то, кто я такой и кому принадлежу.
Я разглядывала подвижные линии, их пульсацию и причудливую вязь, в которой невозможно было уловить логику:
— Кому ты принадлежишь?
Желвак дернулся на челюсти Радена, словно он взвешивал, стоит ли отвечать:
— Море оставляет свой след на каждом из нас. — Он слабо улыбнулся, но улыбка вышла бесконечно печальной: — Айсу выжгла Утопленный обет в нашей крови, чтобы мы вовек не забывали, кому обязаны служить.
— Они шевелятся, — прошептала я. — Они живые.
— Приливные метки — это поводок. Он есть у каждого мужчины, рожденного в нашей династии. Они привязывают нашу магу к пучине, но за это приходится платить страшную цену.
— Утопленный… — Имя едва не сорвалось с моих губ, но я вовремя осеклась, помня ярость Каэли: — Рун. — Его имя обожгло язык запретным пламенем, и я тяжело сглотнула, силясь прогнать непрошеный жар, расплывшийся по груди: — У него их куда больше.
Сквозь фату взгляд Радена скрестился с моим, пока он вел меня к лестнице, чьи каменные ступени ныряли в глубокую тень:
— Проклятие сковывает всех нас, но для Руна оно стократ тяжелее. Всю его жизнь море прорастало сквозь него. Он всегда чувствовал его неизмеримо глубже, чем остальные: проклятие, метки, первобытную силу. Моя магия близка к приливам, это правда, но Рун… — Он отвел глаза, молча сжав зубы: — Каждая метка, каждая крупица его могущества — это жертва. Он отдал всего себя без остатка ради Нерате. Ради нас. Порой мне кажется, что в нем попросту не осталось ничего, что он еще мог бы отдать.
Слова Радена вонзились мне под ребра, и я не могла вытравить из мыслей образ Руна — монарха, опустошенного непосильным долгом, чье тело было расчерчено метками, пульсирующими знаками вечного самопожертвования.
Мне следовало ненавидеть его, я обязана была ненавидеть короля, обрекшего меня на заклание. И все же что-то во мне отчаянно жаждало коснуться кончиками пальцев этих пылающих меток, чтобы разделить и понять ту сокрушительную тяжесть, что он нес под ними.
Пальцы впились в предплечье Радена, когда мы преодолели последние ступени. При каждом движении раковины на платье сухо звенели друг о друга — куда громче, чем допускала тишина. Этот перезвон должен был казаться нежным, подобно шепоту, но здесь, в полумраке переходов, раковины объявляли о моей капитуляции с беспощадной четкостью.
Каждая из них билась о соседнюю, наигрывая хрустальную мелодию бесчисленных крошечных смертей, пока море нашептывало свои притязания сквозь их пустые глазницы.
Луиза. Луиза. Луиза.
С каждым шагом вперед зов пучины становился невыносимо требовательным. Волны крушили камень, терзали песок, разбивались о самые мои кости.
Пальцы предательски задрожали на руке Радена, пока он не накрыл их своей широкой ладонью, пресекая слабость. Я упорно смотрела вперед, но тяжесть его внимания давила ничуть не меньше.
В конце коридора чернел арочный проем — зияющая пасть там, где каменные плиты уступали место сырому песку. По ту сторону порога ждал он. Там море станет безмолвным свидетелем того, как я обращусь в то, чем не была готова становиться.
Пульс оборвался, и мои ноги приросли к стылому камню. Раден слегка развернулся, поймав мой взгляд сквозь слои вуалей, и кожа внезапно показалась невыносимо тесной — будто первобытный страх вот-вот разорвет меня изнутри.
Вопрос сорвался с языка прежде, чем я успела его удержать:
— Он знает о том, что произошло в Зале Утопленных?
В уголках глаз Радена залегли мелкие морщинки, но лицо осталось непроницаемым:
— Знает что именно?
— О том, что там стряслось. Со мной. — Голос сорвался на шепот: — Каэли рассказала ему?
Сейчас это уже не должно было иметь значения, когда до алтаря оставались считаные шаги, но морской шепот так плотно спутал мысли, что оставаться в неведении было невыносимо.
Раден бросил взгляд вдоль коридора — на считаные ступени, отделявшие меня от неизбежной участи, — прежде чем вновь посмотреть мне в глаза.
— Он знает. — Голос Радена прозвучал мягко, но слова обрушились тяжелым ударом. — Он знает, что вода почернела от твоего прикосновения. И то, как она будто узнала тебя. Каэли считает, что ты можешь быть…
— Ведьмой, — перебила я, и знакомое с детства обвинение до крови ободрало горло. — Я слышу это с самых пеленок.
Его глаза поднялись к моим, пристально вглядываясь:
— Я не знаю, кто ты на самом деле, Луиза, но море взывает к тебе. И это… — Он едва заметно покачал головой: — Голод моря еще никогда не пробивался сквозь соляную вуаль, чтобы заявить права на смертную невесту. Все это кажется смертельно опасным.
Сердце колотилось так гулко, что он наверняка чувствовал это испуганное, жалкое создание, запертое в моей грудной клетке. Раден ободряюще сжал мою ладонь и повел вперед — шаг за дрожащим шагом, прямо сквозь каменную арку. Каменные плиты под ногами сменились сыпучим теплым песком, а впереди замерцали огни свечей, превращая окружающий мир в размытый, зыбкий горизонт.
Соль взорвалась на языке, скользнула вниз по горлу, затопила легкие и вены, пока не заполнила каждую пустую брешь внутри меня.
Луиза.
Иди ко мне, Луиза.
Иди.
Это больше не было кротким зовом — мольба звучала отчаянно и яростно, впиваясь когтями в самые края моего разума.
— А что, если дело во мне? Что, если это я несу в себе опасность? — Слова повисли между нами — обнаженные, кровоточащие. Я вцепилась в его предплечье сильнее, впиваясь ногтями в плоть, пока признание обжигало губы: — Что, если проклятие не может забрать меня, потому что я испокон веков принадлежала морю?
Приливные метки под моими пальцами запульсировали в ответ — словно откликаясь на правду, от которой я бежала всю сознательную жизнь.
Луиза.
Луиза.
Луиза.
Голос Радена упал до шепота, едва различимого сквозь рокот моря:
— Луна не сопротивляется, когда приливы тянутся к ней. Ночь за ночью она позволяет океану вздыматься навстречу, зная, что ей вовек не коснуться того, кто жаждет ее отчаяннее всего на свете.
Его слова звенели в голове бессмыслицей, пока я смотрела на воду, влекомая голосом, звавшим меня с неизбывной тоской. Свечи окаймляли тропу вдоль берега подобно реке из сошедших звезд, а налитая луна замерла у самого горизонта, и ее бледное отражение дрожало на темной глади вод.
Иди ко мне, Луиза.
Я ждала тебя.
Казалось, весь город дышал в едином затаенном ожидании. Люди теснились у перил балконов, сидели на каменных выступах утесов, заполняли каждый изгиб петляющих уличных лестниц. Вдоль изогнутой береговой линии острова сотни других стояли плечом к плечу, и их лица озарялись золотистым светом свечей, которые они бережно сжимали в ладонях, точно священные подношения.
Луиза.
За ними живым свидетелем замерла сама вода. Десятки крошечных рыбацких лодок, связанные бортами, мерно покачивались на волнах в безмолвном ожидании.
Луиза.
Звук моего имени шептали набегающие волны и вторил застывший людской шепот. Воздух сделался плотным, почти лихорадочным от того, как морской зов прокатывался сквозь него осязаемой рябью. Я отчаянно пыталась дышать сквозь вуаль, сквозь непомерную тяжесть платья, сквозь когтистую морскую тоску, рвавшую мне грудь.
Луиза.
Луиза.
Это было невыносимо. Зрение двоилось, пока соль и пламя свечей вычерчивали безжалостные узоры на каждой поверхности. Сердце колотилось так оглушительно, что этот бешеный стук казался опасным и невозможным для сокрытия. Я лихорадочно искала спасения, но видела лишь немыслимое сияние расстилавшейся впереди дороги и…
Рун.
Он стоял босиком в полосе прибоя, спиной к бурлящему морю. Приливные метки на его руках пылали ярче, чем когда-либо прежде, и извивались по коже — словно вторя хаосу, разверзшемуся в моей груди. Мне следовало отшатнуться от него в ужасе, но меня неумолимо тянуло вперед, точно волну, отвечающую зову луны.
— Чего же ты жаждешь на самом деле, Луиза? — Вопрос Радена обрушился на меня приливной волной — сбивающий с ног, лишающий опоры.
Луиза.
Луиза.
Моя.
Это слово разорвало шепот моря в клочья, и я резко вскинула голову. Ни соляная вуаль, ни свадебная сетка не могли защитить меня от сокрушительной мощи присутствия Руна. Я ощущала его всем телом, каждой частицей кожи, и в одно мгновение он стал единственным, что я вообще была способна видеть.
Его взгляд настиг мой сквозь слои соли и тонкой ткани, и в ту же секунду океан замолк.
В наступившей тишине остался лишь один-единственный голос, и в нем звенела тоска, которой океан никогда не ведал:
Моя.
