Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 38
Сидя на комоде в углу комнаты, Сорая с предельной ясностью осознала: она чертовски истосковалась по курению.
Она бодрствовала много позже обычного; зачарованные свечи под потолком, по которым она хоть как-то ориентировалась во времени суток, погасли давным-давно. В Иллиеке царило то же самое: мерно пульсировавшие днём красные кристаллы и коптящие факелы, разгонявшие мрак на улицах, теперь потускнели перед лицом всеобщего сна, погружая и без того темный мир в кромешную тьму.
Сорая снова поднесла пеплокурево к губам; крошечный тлеющий янтарный огонёк на кончике оставался единственным источником света в комнате. Если не считать того, что здешние свитки крутили из иссушённых тёмных листьев вместо бумаги, они мало чем отличались от тех, что они с Тероном курили наверху. Она глубоко затянулась; веки трепетно опустились, когда серый дым шелковистой лентой скользнул по связкам.
Боги. Нет, не так: она безумно, до одури соскучилась по курению.
Её голова всегда походила на перегруженный узел. Словно пересадочная платформа на центральной станции монорельса, где сходятся десятки путей: мысли неслись скорыми поездами, все разом, ежесекундно грозя сойти с рельсов и разнести друг друга в щепки. Раньше спасала оружейная мастерская: починка техники, чертежи, модернизация орудий и сборка фамильяров служили её личным способом обуздать хаос — возможностью вовремя дёрнуть стрелочный перевод, пока составы не столкнулись и не утащили её на дно.
Без инструментов пути окончательно забило заторами. Ей всё ещё удавалось разводить составы по запасным путям, но на это уходило втрое больше сил, а на путях появлялись всё новые вагоны. Как уберечь свои воспоминания от Икаруса? Само существование Пагубы. Оружие, которое Икарус ковал для Рамафаэля. Сколько ещё продержатся щиты вокруг Астро-Храма, прежде чем рухнут окончательно, оставив осколок Арки на растерзание врагу?
И это не считая того, что выболтала Эмельда.
Каждая тварь в этой бездне черпала силу из крови Рамафаэля. Как бы жутко это ни звучало, всё вставало на свои места. Не укладывалось в голове лишь одно: почему Эмельда ни сном ни духом не ведала об аварийных ликвидаторах? Она явно была далека от передовой, но уж о существовании таких вещей знать была обязана. А может, и нет. Их общение вышло кратким, но Сорая сильно сомневалась, что горизонт феи простирался дальше собственного отражения в зеркале и содержимого серебристой фляжки.
В этом подземном мире оставалось слишком много белых пятен, и от обилия неизвестных голова шла кругом.
Ни черта не сходилось — и это бесило её до белого каления.
Тяжело вздохнув, она сделала ещё одну глубокую затяжку и откинула затылок на стену, наблюдая, как струйки дыма уходят к увитому лозами своду. Ей готово было померещиться, будто иссохшие бутоны под потолком едва заметно шевельнулись, коснувшись сизого чада: скрученные лепестки робко потянулись навстречу, пробуя воздух на вкус, после чего вздрогнули и снова сжались в тугие кулачки.
Травяной сбор фей оказался на удивление хорош. Эмельда прописала его, чтобы притупить остаточные судороги от ядовитого укуса. Поначалу Сорая наотрез отказывалась к нему прикасаться, пока Голла не заверил её, что лично контролировал сушку листьев и ручается: никакой, по его собственным словам, гадости внутрь не попало.
И всё же серебряная коробочка пролежала на краю постели нетронутой долгие часы — пока шею не обдало знакомым жаром, отголоском фейского яда, пульсировавшего в венах. Тогда она плюнула и решила: к чёрту всё. Голла кормил её неделями, и она до сих пор не сдохла. Захоти здешние выродки её прикончить — они бы сделали это давным-давно.
Сорая успела выкурить первую божественно пахнущую скрутку едва ли наполовину, когда воздух едва уловимо завибрировал от знакомого гула магии. Икарус вернулся. Она уставилась на дверь уборной, выжидая тяжелого шума струй, бьющих о камень. Минуты текли одна за другой, но плеска воды так и не последовало.
Она как раз поджигала второе пеплокурево о спичечную полосу на донце коробка, когда створка распахнулась, и он шагнул в комнату в клубах густого, валящего из проёма пара. Значит, он всё-таки помылся. Как она умудрилась не услышать шум воды?
Сперва его поглотил сумрак, но глаза Сораи уже успели притерпеться к темноте. Пара взмахов ресниц — и силуэт проступил отчётливо.
Она наблюдала за тем, как он неслышно ступает по комнате, единый с окружающими тенями.
На нём были лишь свободные чёрные штаны; скомканную тёмную рубаху он сжимал в опущенном кулаке.
Сорая позволила взгляду скользнуть по его мощной фигуре: тонкие струйки воды, стекавшие с мокрых серебристых прядей на лбу, прокладывали дорожки меж бесчисленных рубцов на мускулистой груди — их оказалось куда больше, чем она успела разглядеть во время их схватки на кладбище боевых машин.
Следы истязаний ложились слоями, методично и целенаправленно: от затягивающегося рваного шрама через всю грудину и следов когтей над гребнями бёдер до массивного кровоподтёка, окрасившего почти весь левый бок его торса в глубокий чернильно-фиолетовый цвет.
Икарус скользнул взглядом по пустой постели и недовольно нахмурился. Швырнув мокрую рубаху на спинку кресла, он шагнул к балкону; красные кристаллы в каменной кладке вспыхнули ярче от одного его присутствия.
Потерев ладонью затылок, он обвёл взглядом ниши в каменном проёме, словно выискивая что-то:
— Тебе никто никогда не говорил, что пялиться некрасиво, Вус Милиста?
Сорая даже бровью не повела. Разумеется, он прекрасно знал, где она сидит:
— Что с тобой стряслось?
— А что? Хочешь подуть на ранку, чтобы не болело?
— Я скорее сигану с балкона, но за предложение спасибо.
Судя по всему, так и не обнаружив пропажу, Икарус шумно вздохнул и уставился на панораму спящего Иллиека:
— Древний недоволен скоростью моих раскопок в твоей голове.
— И поэтому отделал тебя в качестве наказания?
Икарус едва заметно повёл плечом:
— На меня возложено слишком многое. Рамафаэль лишь позаботился о том, чтобы я не забывал об этом.
И судя по следам, получил от процесса искреннее удовольствие.
Сорая шевельнулась на комоде, и от этого движения дым, должно быть, потянуло в сторону балкона, потому что Икарус внезапно подобрался. Он резко развернулся на пятках, и его взгляд мгновенно нащупал её силуэт в полумраке. Секунды растянулись в вечность, пока они буравили друг друга глазами: она — укутанная тенью, он — очерченный неверными бликами кристаллов; в этом углу мира их привычные роли на мгновение поменялись местами.
А затем его взгляд упал на серебряную коробочку у её бедра. На то, что она зажала между пальцев. Глаза его налились нешуточным бешенством, когда он снова вперился в её лицо:
— Это что, моё, блядь, пеплокурево?!
Сорая лишь пожала плечами:
— Нет. Это подарок от Голлы, чтобы помочь мне оправиться от яда.
Она выдержала его тяжёлый взгляд, делая очередную неторопливую затяжку и старательно пряча ухмылку, пока его пальцы сжимались в кулаки.
Икарус презрительно фыркнул, явно не купившись на ложь. Он широким шагом пересёк комнату, выбросив руку вперёд, чтобы вырвать закрутку у неё из пальцев…
И на полном ходу налетел на подошву армейского ботинка, с размаху впечатавшуюся ему в грудь.
Икарус замер. Воздух с едва слышным свистом застрял в горле грозного воина; его глаза медленно опустились вниз — к точке их соприкосновения, к тому месту, где её нога держала его на дистанции. Желвак бешено дёрнулся на его скуле.
Он поднял взгляд, и когда их глаза встретились, всё остальное мироздание перестало существовать: остались лишь он, она и давящая тьма.
Чёрт.
Сорая не просчитала этот шаг. Подобные фокусы вполне сходили ей с рук с парнями в казармах на передовой, но Икарус не был человеком. Он был чудовищем. Беспощадным хищником, запертым в оболочке из плоти и костей.
Пусть при нём не было его крыльев из парящих клинков или того меча, к которому он прикасался лишь однажды на её памяти, но он сам был воплощением чистой силы. Даже сейчас каждая лоза и камень в спальне словно тянулись к нему, рабски подчиняясь губительной мощи, дремлющей в его венах.
Ему хватило бы одной мысли, чтобы сломать её шею, точно сухую ветку.
Но он этого не сделает — шепнул расчётливый внутренний голос. Ему нужны её воспоминания. Возможно, он и мечтал о её смерти, но пока Рамафаэль не собрал все фрагменты Арки, её жизнь обладала достаточной ценностью, чтобы он впечатал лицо Каспела в доски стола лишь за то, что тот посмел её ранить. Достаточной, чтобы он стоял готовый вырезать весь кабак до единого, пока Морана не отозвала бойцов.
Сорае стало нестерпимо любопытно: а на что ещё она способна его толкнуть?
Золото в зрачке Икаруса пульсировало, пока она с нажимом вдавливала подошву в его обнажённую грудь — протектор упёрся аккурат в серебряную цепочку на его ключице, в два продетых сквозь звенья кольца. То самое золото, которое угасало почти до грязно-карего, стоило ему обратиться в Демона.
Сорая едва сдержала кривую усмешку. Икарус. И Демон. Разные сущности, словно лёгкая стрела и тяжёлый боевой топор.
Неужели это и была разгадка? Тот самый маркер, по которому можно безошибочно определить, с кем из двоих она говорит? Неужели та тьма, в которую он погружался, превращаясь в Демона, начисто вымывала эту золотую полосу? Неужели долг кромсал его душу так же беспощадно, заставляя пытать и убивать, а образ Демона служил его единственной бронёй против всего этого ада?
Сорая вымела эти мысли прочь. На её путях и без того скопилось слишком много лишних составов, чтобы пускать под откос ещё один.
Чуть склонив голову набок, она наблюдала за тем, как ходят желваки на его челюсти, пока её ступня давила на его рёбра чуть сильнее.
Любопытно.
Он не сводил глаз с её лица; странный немигающий взгляд лишь на долю секунды соскользнул к тлеющему свитку, когда она вновь поднесла его к губам.
Спроси её кто-нибудь сейчас, нравится ли ей происходящее — она без колебаний ответила бы: «нет».
И это было бы чистейшей ложью.
Сорая слишком рано завоевала командную должность в ворделлианской армии и привыкла держать в кулаке сотни солдат, беспрекословно подчинявшихся её приказам. За долгие годы войны власть перестала быть для неё чем-то новым — но сейчас, когда её подошва упиралась в грудь Икаруса, зависнув ровно над его сердцем…
Она скучала по этому чувству. И даже не осознавала, насколько сильно, пока пару дней назад в душевой не ощутила его мимолётный отблеск. Скучала по тому, как бешено поёт пульс, когда держишь на поводке мужчину подобного масштаба — дар’рак он или нет.
Песня оборвалась ровно в тот миг, когда его ладонь тяжело легла на её ногу. Широкие пальцы сомкнулись на её лодыжке, и таящаяся в них сокрушительная мощь глухо завибрировала против костей, словно напоминая: он может переломить их в щепки в любую секунду, стоит ему лишь пожелать.
— Опасную игру ты затеяла, смертная. — Его голос прозвучал так низко и хрипло, что у неё всё оборвалось внутри. — На твоём месте я бы поостерёгся. Дразнить мужчину его же собственным пеплокуревом — не самая блестящая мысль, которая приходила тебе в голову. Продолжишь в том же духе — и последствия тебе вряд ли придутся по вкусу.
— Ты не тронешь меня. — Она склонила голову набок; тугие кудри соскользнули с плеча, обнажая затягивающиеся следы укуса на шее: — Я ранена, помнишь? Не хотелось бы, чтобы с любимой игрушкой твоего хозяина что-нибудь приключилось.
Глупо ли было провоцировать его прямо сейчас? Наверное. Собиралась ли она остановиться? Ни за что на свете.
— Я уже сказала, что оно не твоё, и осторожность сейчас не помешает именно тебе, — бросила она. Пеплокурево продолжало тлеть в её руке, окутывая их тонкой пеленой дыма с самым дурманящим ароматом, какой ей только доводилось вдыхать: — Знаешь, перед тем вылетом в горы Фресурн я как раз работала над модификацией этих ботинок: хотела встроить лезвие в потайную панель на подошве на крайний случай.
Его взгляд скользнул к кастету, намертво вплавленному в тыльную сторону её левой кисти:
— Чтобы гарантированно не оказаться безоружной в тылу врага. Не удивлён. — Он снова поймал её взгляд: — И насколько близко ты подобралась к завершению?
— А кто сказал, что я не закончила? — Он быстро совладал с собой, но Сорая успела перехватить ту мимолётную тень сомнения, что промелькнула на его лице всего на секунду: — Кто сказал, что прямо сейчас у меня под пальцами не прячется сталь? Одно неверное движение, — прошептала она, впиваясь взглядом в его глаза и с нажимом проворачивая подошву, вдавливая её глубже в его кожу, — и я вполне могу задеть твоё сердце.
— Удивлён, что ты вообще веришь в его наличие.
— Есть лишь один способ проверить, — отозвалась она, заворожённо наблюдая за тем, как он медленно провёл языком по нижней губе.
Пальцы на её лодыжке сжались крепче. Тень хищного предвкушения тронула уголки его губ:
— При всей заманчивости подобного финала, мне кажется, ты упускаешь из виду, что наши жизни всё ещё связаны.
Она цокнула языком и откинулась затылком на каменную стену:
— Выходит, сегодня тебе повезло: ещё денёк поживёшь.
Он молча наблюдал за тем, как она затягивается вновь. Она ответила ему столь же неотрывным взглядом, следя за тем, как выдыхаемый ею дым ласкает резкие линии его челюсти и губ, как влажные серебристые волосы тускло мерцают в окружающей их тьме — точно лунный свет, пойманный в густую вуаль: всё ещё сияющий, но… приглушённый. Смягчённый. Будь он кем угодно, кроме того, кем являлся на самом деле, не увидь она воочию все те чудовищные зверства, что он творил, она вполне могла бы счесть его прекрасным.
И всё же воздух между ними трещал от статического напряжения. «Ты ведь тоже это чувствуешь, правда?» — казалось, вопрошал его взгляд. Это вечное противостояние, взаимное притяжение и яростное сопротивление. Непрерывная игра на грани, напоминавшая зажжённую спичку, зависшую над пороховой бочкой.
Взгляд Икаруса скользнул к её губам. Пульс Сораи сорвался на бег.
Его глаза на долю секунды опустились к её груди — словно он физически слышал эту частую дробь, — после чего на его лице медленно расплылась усмешка:
— О чём ты думаешь прямо сейчас? — Когда ответа не последовало, он потянул её за лодыжку, вынуждая придвинуться к самому краю комода.
Сорая сдавленно ахнула; побелевшие пальцы судорожно впились в резное дерево столешницы — единственное, что удержало её от падения прямо в его объятия. Она смотрела на него снизу вверх, и расплавленное золото в его глазах теперь едва ли не полыхало в полумраке.
Какая же, блин, муха её укусила? Он был подобен чёрной дыре, затягивавшей её всё глубже, глубже и… блин, блин, блин, Сорая едва могла дышать рядом с ней. Рядом с ним. Всё должно было пойти совершенно иначе.
Напустив на себя ледяное безразличие, которого не испытывала и в помине, Сорая вскинула подбородок и поступила так, как поступала всегда, когда её загоняли в угол: пошла в атаку.
— Я думаю о том, каким чистым наслаждением будет пустить тебе пулю ровно вот сюда, — она с силой ткнула пальцем ему в переносицу. — Когда всё это дерьмо закончится.
Когда губы Икаруса изогнулись в насмешливой ухмылке, у Сораи всё оборвалось внизу живота:
— Вот оно как. Я ничуть не удивлюсь, если ты ласкаешь себя по ночам, смакуя каждую мелочь того, как прикончишь меня, стоит разорвать эту связь.
Сорая вскинула бровь:
— Я думала, ты утверждал, будто не умеешь читать мои мысли.
Ошибка. Чудовищная ошибка — говорить всё это вслух, но почему она, черт подери, не могла остановиться?
— Просто на случай, если тебе нужно освежить память, — произнесла она, с нажимом вдавливая ступню в его грудь, — я тебя, сука, искренне презираю.
— Ты мне уже говорила. Вчера, позавчера и за день до этого.
Сорая забыла, как дышать, когда его ладонь медленно скользнула вверх по её икре. А когда его пальцы сомкнулись на подколенной впадине, к её щекам прилил густой жар — гремучая смесь закипающей ярости и чего-то ещё, в чём она не призналась бы себе ни за что на свете. Она мысленно прокляла эти фейские самокрутки и поклялась больше в жизни не прикасаться ни к одной из них, плевать на любую боль.
— Ну и что ты сделаешь теперь, Богоубийца? Ударишь меня?
Он придвинулся ещё на полшага, заставляя её согнуть ногу так, что её колено почти упёрлось в плечо. Пальцы Сораи сжались в кулаки; пепел серыми хлопьями осыпался на каменный пол.
— Пнёшь? Плюнешь мне в лицо? Ты повторяла это уже тысячу раз, и это порядком приелось. Неужели ты не способна выдать нечто более изобретательное?
Сорая презрительно фыркнула, отчаянно пытаясь вернуть ускользающий контроль:
— Думаешь, ты так хорошо меня знаешь?
— А кто ещё может похвастаться тем, что годами бродил рядом с тобой шаг в шаг, как я? Я видел, как ты росла, видел, в какую безжалостную тварь ты превратилась. Я даже видел твоё самое первое убийство. Это куда интимнее, чем залезть к тебе между ног, уж поверь мне. — Он криво усмехнулся; опасный блеск вспыхнул на дне его зрачков: — Я бы сказал, что знаю тебя ничуть не хуже твоего драгоценного Терона.
Имя Терона перечеркнуло черту, о существовании которой Сорая даже не подозревала. Слепая ярость обожгла её изнутри; спина мгновенно выпрямилась в струну, пока их лица не оказались в волоске друг от друга:
— Следи за языком, пока я…
— Пока ты что?
Она попыталась оттолкнуть его ногой, но Икарус уже шагнул вперёд, сметая дистанцию, которую она только что отвоевала. Даже подошва ботинка, упёртая в его грудь, не могла помешать ему надвигаться, пока его бёдра не оказались между её коленями, отводя её ногу назад до тупого напряжения в мышцах, жгучего почти так же, как боль в грудине.
— Что именно ты сделаешь, смертная? — выплюнул Икарус. — Удиви меня. Рискни, твою мать, потому что…
Секунду назад он насмешливо кривил губы, глядя на неё сверху вниз, а в следующее мгновение её пальцы уже впились в его лицо, ногтями скребя по коже, и силой притянули его рот к её губам.
Это должен был быть жест доминирования. Нелепая, отчаянная попытка застать его врасплох и доказать: пусть она заперта в этой дыре, он её не знает. Показать, что она вольна творить всё, что вздумается, когда угодно — просто потому, что сама так решила.
Но всё не должно было ощущаться так.
Низкий, гортанный рык, сорвавшийся с его губ при их столкновении, не должен был отдаваться глухим жаром внизу живота, сворачивая внутренности в тугой узел ноющей пустоты и…
Широкая ледяная ладонь внезапно сомкнулась на её горле, грубо оторвав её рот от его губ и с размаху впечатав её затылком в каменную кладку за спиной.
Икарус тяжело и прерывисто хрипел перед ней; его глаза бешено расширились от дикой смеси паники, ярости и… чего-то ещё, полыхнувшего в золотом секторе его зрачка и заставившего его искриться живым золотом.
Она смотрела на него в упор; сумасшедший пульс бился о его пальцы на её шее.
Он снова с силой впился в её губы.
В этом поцелуе не было ни капли нежности.
Его пальцы зарылись ей в волосы, стиснули кудри до боли. Его язык ворвался ей в рот, и, когда она прикусила его нижнюю губу, его стон утонул у неё во рту.
Сорая провела пальцами вниз по его груди, смутно сознавая, что где-то по пути выронила пепельную палочку; её ногти впились туда, куда прежде не сумели добраться ботинки.
Если она и делала ему больно, по нему этого не было заметно. Впрочем, нежнее с ней он тоже не становился.
Он сорвал с неё куртку и швырнул через всю комнату, чтобы его загрубевшие ладони могли скользить по её обнажённым рукам, по рёбрам, снова и снова неизменно возвращаясь к горлу.
В его прикосновениях не было ничего успокаивающего, никакой бережной заботы — не так к ней прикасались раньше, не так трогают кого-то хрупкого, ломкого, того, кого нужно защищать. Икарус был грубым и требовательным, как смерч: тянул её за волосы, вырывал дыхание прямо из лёгких, брал всё, чего хотел. Его ладони скользнули вниз по её позвоночнику, ногти царапнули бёдра, когда он заставил её опустить ногу и рывком притянул к себе.
Это не могло кончиться ничем хорошим. Сорая это знала — и всё равно не остановилась.
В том-то и была проблема: ей это нравилось. Не он. Только не он. Никогда. Но ей нравилось ощущение его зубов у своей челюсти. Нравились холодные, жадные поцелуи с приоткрытыми губами, от которых казалось, будто её пожирают заживо — будто она была достойна желания, а не ценилась лишь за то, кого способна убить.
Но больше всего ей нравилось давление его колец, когда его ладонь смыкалась на её горле. Когда он сделал это снова, Сорая застонала: холодный металл впился в её разгорячённую кожу.
— Блядь.
Это слово прозвучало низким рычанием у самой её челюсти, и по телу Сораи пробежала дрожь.
— Ещё раз. Сделай так ещё раз. Хочу снова услышать, как ты издаёшь этот звук.
Она упёрлась ладонью в комод рядом с собой, собираясь оттолкнуться и податься к нему —
Но ладонь обожгло болью.
Сорая зашипела сквозь зубы. Он замер; его хватка ослабла ровно настолько, чтобы она смогла отстраниться и осмотреть покрасневшую, воспалённую кожу на ладони. Серый пепел припорошил свежий ожог, а когда она опустила взгляд, то увидела сиротливо тлевшее на комоде пеплокурево — сплющенное и раскрошившееся оттого, что она случайно навалилась на него рукой, пытаясь приподняться.
Странная, глухая волна энергии всколыхнулась вокруг Икаруса; в следующее мгновение его рука молниеносно метнулась вперёд и вцепилась ей в запястье. Он с силой дернул её на себя — плечо обожгло вспышкой боли.
— Что ты делаешь?! Со мной всё нормально. Я просто обожгла ладонь о пеплокурево!
Она попыталась вырвать руку, но его пальцы держали намертво, словно стальной капкан.
Она никак не могла разобрать странное, ошарашенное выражение на его лице, пока он неотрывно глядел на рану — прямо в центр ожога, от которого всё ещё вился едва заметный сизый дымок.
Икарус смотрел и смотрел, не моргая.
— Что ты там высматриваешь?
Он не удостоил её ответом: резко отшвырнул её руку прочь и мгновенно растворился в клубящихся тенях.
