Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 39
Икарусу не следовало целовать её.
Какая же, блин, муха его укусила? Этот вопрос — наряду с дюжиной прочих — неотступно терзал его с той самой секунды, как он разомкнул веки на рассвете; преследовал по пятам во дворец, куда его выдернул срочный приказ Рамафаэля, и продолжал сверлить мозг прямо сейчас, пока он стоял, привалившись плечом к стене у покоев Древнего в ожидании аудиенции.
Почему он не отпрянул? Почему не сгреб в кулак эти нелепые золотые кудри и не отшвырнул её вместе с её ненасытным ртом куда подальше от себя?
Потому что не захотел. И эта мысль пугала его куда сильнее любого дула, которое она могла бы приставить к его виску.
С глухим стуком уронив затылок на каменную кладку, Икарус уставился в свод над головой, тщетно пытаясь вспомнить, в какой именно миг вся его жизнь пошла под откос. Никому прежде не удавалось забраться ему под кожу настолько глубоко. За исключением разве что Рамафаэля да изредка Мораны, ему уже долгие годы никто не смел бросать вызов. Но эта Богоубийца… Она была чистым огнем и серой. Она вкладывала душу в каждое брошенное в лицо оскорбление, шла наперекор везде, где только могла — и уж точно не стеснялась пускать в ход свой хорошенький рот, лишь бы вывести его из равновесия.
Его пах снова отозвался глухой тяжестью от одного лишь воспоминания о торжествующем блеске в её глазах, когда она вдавливала подошву в его грудь прямо над сердцем, сгорая от нетерпения вспороть ему кожу. Она ненавидела его — глупо было бы отрицать очевидное, — но она его и не боялась. И это… Боги, это не должно было интриговать его, но интриговало до безумия.
Он-то считал, что просчитал её до костей. Проведя столько часов в закоулках её разума, он полагал, будто способен предугадать каждый её шаг — и всё же ей неизменно удавалось застать его врасплох. В мире, где стратегия решала всё, а доскональное знание противника проводило грань между жизнью и гибелью, эта смертная оставалась сплошным белым пятном. Он мог с высокой долей вероятности предположить, как она отреагирует на угрозу или на лезвие у горла, но никогда не знал наверняка, что она выкинет в следующую секунду.
Она была непредсказуемой и свирепой, точно степной пал. Он никогда не мог угадать, в какую сторону метнется её пламя, чтобы испепелить всё на своём пути. Она заставляла его теряться в догадках, балансировать на самом острие бритвы. Ему казалось, что эта смертоносная игра никогда ему не наскучит. Он готов был кружить с ней в этом танце вечность — пока остальной мир вокруг осыпается пеплом, — и ни на секунду не знать скуки.
Какая-то тёмная часть его существа не удержалась от ядовитого смешка над иронией происходящего. Обычный человек, одна из представительниц того самого племени, по чьей вине он и его сородичи страдали веками, сумела безраздельно завладеть всем его вниманием.
Она въелась ему в череп — вот в чём крылась главная беда, — заставляя окончательно слетать с катушек. Хватило одного оптического обмана в её детском воспоминании, чтобы он всерьёз вообразил у неё способность к исцелению. Стоял, сжимая её запястье, и тупо пялился на её обожжённую ладонь, как последний идиот, выжидая, пока рана затянется сама собой, точно девка была одной из них.
Она была смертной.
И у неё определённо был скрытый мотив для поцелуя. Он, сука, нутром это чуял — но какой?
Она знает? Эти два слова заставили Икаруса едва ли не остолбенеть на месте. Он лихорадочно прокрутил в памяти все их разговоры за последние дни. Ничего подозрительного не всплывало, но она была чертовски умна…
Тихий шорох шагов вернул Икаруса к реальности. Он оторвался от стены, заложив руки за спину аккурат в тот миг, когда тяжелая створка, у которой он дежурил, распахнулась, и в коридор шагнул Древний.
Владыка даже не удостоил Икаруса взглядом. Он двинулся по галерее; полы его алых одеяний волочились по плитам пола, точно растекающаяся лужа свежей крови.
Икарус бесшумно пристроился следом, держа шаг. Сегодня в их предводителе сквозило нечто чуждое. Никто не знал истинного возраста Древнего. Предания гласили, что он рухнул на эту планету на комете из чёрного и красного камня тысячу лет назад; что он был упавшей звездой, призванной из немыслимых далей, чтобы одарить этот мир своим могуществом, но оказался замурован под землей теми самыми людьми, ради спасения которых явился.
Сегодня Древний казался бледнее обычного, а кожа вокруг его рта и на скулах выглядела… грубее, словно плод, слишком долго пролежавший под палящим солнцем. Даже пауки, копошившиеся в его волосах, перебирали лапками вяло и неохотно. Глядя на него сейчас, Икарус впервые в жизни поймал себя на мысли, что их повелитель выглядит дряхлым.
Он следовал за Рамафаэлем вплоть до самого тронного зала, где уже собралась большая часть ближнего круга.
Воздух с самого утра трещал от напряжения. Рамафаэля всё сильнее выводили из себя провальные попытки пробить защиту Астро-Храма, а масло в огонь подлили феи, пойманные при попытке бегства из Иллиека: они заплатили за предсказание Провидице, а та напророчила им верную гибель, если они не бросят свои посты. Подобные гадания Древний лично объявил вне закона много лет назад — и сегодня намеревался напомнить об этом каждому.
По мановению его руки пластины на верхушке головного убора Рамафаэля соскользнули вниз, складываясь в глухой шлем. Икарус уже вскинул руку, готовясь перенести господина фазовым переходом наверх к месту показательных казней, но Древний вместо этого шагнул в сторону Каладина:
— Наверх меня доставят близнецы, — прозвучал голос, подобный ледяному дыханию могилы. — Ты займёшься конвоированием осуждённых.
Икарус склонил голову, изо всех сил стараясь подавить тяжелый спазм под ложечкой. Значит, Древний был им недоволен. Нужно срочно это исправить. Причём немедленно.
— Слушаюсь, — холодно отозвался он, удерживая на лице маску абсолютного бесстрастия, пока зала пустела воин за воином. Задача была не из легких — особенно под испепеляющим взглядом Мораны, которая буравила его глазами вплоть до той секунды, пока один из близнецов не утянул её фазовым скачком прочь. Она явно не собиралась оставлять в покое ни его самого, ни девчонку. Икарус мысленно присовокупил её имя к бесконечной стопке своих проблем, сделав зарубку следить за ней в оба.
Меньше всего на свете ему сейчас требовалось её дыхание на затылке.
Потребовалось несколько глубоких вдохов, чтобы заглушить бушующий в голове набат и собрать достаточно сил для фазового перехода в карцеры под сторожевой заставой, где содержали сегодняшних смертников. Оказавшись на месте, он широким шагом спустился по нескольким пролётам каменных лестниц в самые недра темницы.
Он начал с ближайшей камеры — скорее пещеры, чем обустроенной темницы вроде той, что была в его замке. Одного ледяного взгляда Икаруса хватило, чтобы двое стражей по обе стороны железной двери испарились без звука.
— Здравствуй, сын Кадока, — раздался голос, древний, как сами эти скалы, едва он переступил порог.
Икарус вгляделся в полумрак дальнего угла, где из теней медленно проступал силуэт сгорбленной старухи, укутанной в тяжёлый чёрный плащ; её золотые глаза прорезали тьму подобно двум жёлтым звёздам.
Старуха резко выпрямилась, и камни под ней сухо заскрежетали:
— Я видела, что ты придёшь за мной.
— Видела это, но не сумела разглядеть час собственного ареста, чтобы вовремя сделать ноги?
Она склонила голову набок с сухим хрустом старческих позвонков:
— Взор устроен иначе. Я зрю лишь то, что мне суждено узреть, а не то, чего жажду сама. Ты и сам это прекрасно знаешь, сын великой Провидицы. Сын мёртвой Провидицы. Твоя мать была лучшей из всех нас, но даже она не увидела той участи, что ждала её впереди.
Она сделала шаг к нему; железные кандалы на её запястьях, приковавшие её к монолиту стены, оглушительно зазвенели:
— Икарус — вот как она тебя нарекла. В честь вечного мечтателя. Того самого эфириала, который так отчаянно грезил удержать солнца в ладонях, что не отрывал от них глаз, пока не ослеп окончательно. Любопытно, что бы она подумала о твоей стезе? Узрела ли она её сама, прежде чем смерть пришла и за ней? — Она запрокинула голову; безумный, клокочущий хохот хлынул из её гниющего рта.
Один из стражей с силой грохнул кулаком в железную створку:
— Заткнись со своими загадками, ядовитая ведьма!
Икарус предостерегающе вскинул ладонь:
— Оставь. Через час она будет мертва. Её слова — пустой звук.
— О нет, слова решают всё, Демон. Они — самое сокрушительное оружие в этом бренном мире. Те самые кирпичи, на которых возводятся вселенные… но сложи их неверно, и они сотрут в прах даже сильнейшие народы.
— И ты, стало быть, намерена выиграть для нас эту войну парой пустых фраз?
Старуха осклабилась, обнажая ряды гнилых бурых зубов:
— Прошлой ночью я спасла жизни дюжине фей, когда предупредила их, что они сгинут, если переступят порог Астро-Храма.
— Что ж, тут ты явно дала маху, верно? — Икарус кивнул в сторону каменной перегородки соседней камеры. — Они ударились в бега лишь из-за твоих россказней, и теперь их ждёт удушье — исключительно благодаря твоему драгоценному видению.
— Разве я ошиблась? Или всего лишь так сплела правду, зная наверняка, что она приведёт меня сюда, на твой путь — ровно туда, где мне и предназначалось оказаться?
Ледяная, не знающая сомнений твёрдость в её голосе заставила Икаруса внутренне подобраться. Он обернулся через плечо к караульному:
— Давно её так кроет?
— Вчера, когда её приволокли, она была вполне в себе, — отозвался боец. — Но на рассвете её накрыло новым видением. Ребята со смены говорят, у бабки мозги окончательно спеклись в кашу.
Икарус снова смерил взглядом пленницу. Её серая, испещрённая старческими пятнами кожа буквально лохмотьями свисала с костей — словно плоть не терпела дождаться своего законного места в сырой земле:
— Ведите остальных наверх, — бросил он караульным, не сводя с неё глаз. — Эту я подниму следом через минуту.
Стражи без лишних пререканий исполнили приказ, явно счастливые убраться подальше от ведьмы, если она изрыгала эту муть всё утро.
— Ну хорошо. Ты осталась со мной один на один, как и хотела, — заговорил Икарус, едва эхо шагов конвоя затихло на лестнице. — Чего тебе надо?
Старуха снова зашлась сухим дребезжащим смехом:
— Ты столь же сообразителен, как и предрекала твоя мать. Ты точно уверен, что лишён дара? Ты ведь наполовину эфириал, в конце-то концов.
— Не все эфириалы — провидцы, — парировал Икарус.
— Но все провидцы — эфириалы. — Она подалась вперёд, шумно втягивая ноздрями воздух, словно принюхиваясь к нему: — Похоже, и впрямь обделён… Жаль. Хотя оно и к лучшему: вряд ли собратья приняли бы тебя с распростёртыми объятиями, учитывая, что именно из-за твоей матери Древний повелел всем носителям дара жить подле дворца, принуждая отдавать свои сны ему на суд каждое утро. Ведь слепыми куклами куда сподручнее вертеть, не правда ли?
— Трудно его винить, глядя на то, какую кашу ты заварила всего одним своим пророчеством.
Старуха яростно зашипела:
— Не смей блеять, словно одна из его овец! Ты к их стаду не принадлежишь.
— И кто же я тогда?
— Либо наше спасение, либо наша окончательная погибель. — Карга с грохотом встряхнула цепи; её золотые зрачки хищно полыхнули во тьме: — Ты запер солнце в клетке, но оно жжёт совсем не так, как ты рассчитывал, разве не так?
Кровь Икаруса заледенела от этих слов — от той беспощадной правды, что сквозила в них:
— Что ты сказала?
Её голова запрокинулась назад; затылок со стуком ударился о скалу, когда новый приступ хохота сотряс её иссохшее тело:
— Я видела тебя подле неё. Человеческое отродье с золотыми волосами, пылающими яростью самой Хеллианы. Вы двое рука об руку… о, каких дел вы могли бы наворотить! Столь немыслимых, чудовищных дел… Либо вы могли бы перековать заново этот мир и каждый из миров вокруг.
Икарус решительно шагнул вглубь камеры:
— Всё, с меня довольно этого бреда. — Он выдернул из воздуха запасной шлем и потянулся к цепям на её запястьях, намереваясь перенести её наверх и разом покончить с этим балаганом…
Старуха с нечеловеческой силой впечатала сухие ладони в его виски по обе стороны лица.
Её магия раскалённым свинцом хлынула в его вены; безумный голос раскатистым колоколом грянул прямо в его черепе:
«Две тропы лежат пред тобою, сын великой Провидицы: одна сочится кровью и тьмой, другая пылает яростным жаром солнца. Солнца, запертого в твоей клетке. Солнца, что жаждет увидеть, как ты истекаешь кровью!»
Вспышки образов и звуков вихрем пронеслись перед его внутренним взором.
Осколки битого стекла на полу.
Обугленные крылья.
Залитый кровью коридор.
Три солнца, яростно полыхающие высоко в зените.
Человеческая девчонка в короне из тронутой тленом зелени и бронзы.
Он сам — с головы до пят вымазанный в крови, тяжело хрипящий посреди тронного зала, возвышаясь над… Разглядеть не удавалось.
А следом возникли две тропы. Он увидел себя стоящим в конце одной из них: истерзанного шрамами, истекающего кровью, но в окружении Малакая, Аэриса и Эмельды, пока вокруг высились горы трупов. А вторая… Лишь ослепительное, слепящее солнце и вереница кровавых следов. Что таилось на той стороне, разобрать было невозможно.
«Лишь тебе решать, по какой из них повести нас».
Он с силой оттолкнул старуху прочь; она сухо расхохоталась, снова приложившись затылком о камни.
— Он лжёт, — прошептала она.
Это были её последние слова, прежде чем Икарус грубо натянул ей на голову шлем и утянул их обоих фазовым переходом наверх.
В Ворделле сегодня было светлее обычного. Высоко над головой по ту сторону Железного неба пылали три жёлтых круга — верный знак того, что день выдался бы испепеляюще знойным, не заслоняй их исполинская клетка.
Он материализовался на деревянном помосте, возведённом у подножия статуи Хеллианы в Люмиреле. Ближний круг уже стоял в сборе — все в шлемах, — ровно как и внушительная толпа «Багровых» и «Железных», собравшихся на площади внизу вместе со своими спутницами и детьми.
Шлем Икаруса уже был наглухо зафиксирован на голове. Он был искренне благодарен возможности скрыть лицо под забралом.
Сердце колотилось в груди диким барабанным боем.
«Ты запер солнце в клетке, но оно жжёт совсем не так, как ты рассчитывал, разве не так?» Как он ни старался, выкинуть эти слова из головы не получалось. Он не сомневался, что старая карга имела в виду смертную, но…
Рамафаэль поднялся по деревянным ступеням на помост, и Икарус силой вымел все лишние мысли вон. Позже.
Древний замер на краю помоста; Морана и Икарус встали по обе стороны от него — по Демону у каждого плеча:
— Дышите глубже, дети мои.
— Дышите глубже, — послушным эхом отозвалась площадь.
— Благодарю всех вас за то, что пришли сюда этим утром, — произнёс владыка, — хотя мне хотелось бы встретиться с вами при куда более отрадных обстоятельствах.
Дюжина фей, нанявших Провидицу, уже стояли на помосте — все до единого избитые и в синяках после того, как отряд дар’рак и преследователей выволок их из укрытий. И лишь приведенная Икарусом старуха не дрожала.
— Эти создания, — прогремел Рамафаэль, указав когтистой ладонью себе за спину, — предали меня. Не брось они свои посты в час, когда их присутствие было жизненно необходимо, отряду Мораны не пришлось бы растягивать силы, и они наверняка вовремя заметили бы ловушку человека. Мы потеряли множество храбрых воинов, чьи жизни уже не вернуть.
При этих словах он обвёл рукой толпу, где кучка фей жалась друг к другу, беззвучно сотрясаясь от рыданий под забралами своих шлемов. Семьи тех, кто сгинул при обрушении храма, без сомнения.
— Ворделлианцы — паразиты, — продолжал Рамафаэль; его голос наливался свинцовой мощью, подчиняя себе внимание толпы. — С каждым днём их технологии становятся всё смертоноснее, и служат они лишь одной цели: истребить нас до последнего. Их пушки стреляют быстрее, их пули почти ослепляют в ненасытной жажде убить вас и меня — убить каждого из нас. За какое прегрешение? За то, что мы посмели существовать? За то, что возжелали греться в лучах солнц так же, как они грелись веками?! Я говорю вам: довольно!
Он указал на тринадцать закованных в цепи изменников позади себя:
— Я совершаю это вовсе не из прихоти. Я делаю это ради того, чтобы мы навсегда сбросили оковы Бельвадора. Ради того, чтобы мы могли сорвать эти шлемы всякий раз, когда поднимаемся на поверхность, — а тем, кто встает на нашем пути, нет места в новом мире!
Икарусу не требовался сигнал. Застыв неподвижным изваянием, он выбросил невидимые щупальца своей магии: сила пронеслась над помостом, обхватила шлемы каждого из предателей и с корнем сорвала их прочь.
Потребовалось девяносто секунд, чтобы отрава сделала своё дело. Сперва навалилось удушье, затем кровь хлынула из их глазниц, из ноздрей, изо рта. Каждый хрипел и молил о пощаде вплоть до той секунды, пока не рухнул на доски в предсмертных судорогах.
Взгляд Икаруса скользил по корчившимся телам — пока девчонка на самом краю помоста резко не вскинула голову, поймав его взгляд. И что-то внутри Икаруса провернулось, точно зазубренный нож в ране.
Его собственное прерывистое дыхание гулким эхом забилось под сводом шлема.
Она не была человеком. Это была фея, и явно намного моложе пленницы, но эти золотистые кудри, выбившиеся из растрепавшейся косы, и эти глаза — огромные, зелёные, полные первобытного ужаса… До одури похожие на те самые глаза, которые он сам мечтал выколоть ещё совсем недавно.
Воздух в его шлеме разом кончился.
Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляда от умирающей. Сходство со смертной настолько выбило у него почву из-под ног, что кровь заледенела в жилах от одного взгляда на эту агонию.
Девочка скребла ногтями доски помоста; кровь ручьями текла из её носа и забивала рот, но она всё равно вскинула окровавленный кулак в сторону Рамафаэля — непокорная до последнего вздоха, в точности как она. Так же, как поступила бы она.
Впервые с тех самых пор, как Икарус заслужил свои рога, ему пришлось отвести глаза. Он повернул голову влево — аккурат туда, где его взгляд встретился со взглядом старой Провидицы. И пока Икарус смотрел в её налитые кровью глаза, пока едва заметная торжествующая улыбка расцветала на её лице, пока её губы в последний раз беззвучно шептали: «Он лжёт», прежде чем ядовитый воздух сжёг её лёгкие, Икарус втайне молил богов лишь об одном: чтобы Богоубийца уже не принесла гибель на порог его собственного дома.
