Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 40

Комната заходила ходуном, выдернув Сораю из сна. Она резко подскочила на постели, и сердце испуганной птицей забилось в самом горле: О боги, только бы не проспать штурм, пожалуйста, пожалуйста…
С каменного свода осыпалась крошка и мелкие обломки; казалось, ещё пара секунд — и комната сложится внутрь себя, пока дверь в уборную с диким грохотом моталась туда-сюда на петлях.
Она уже решила, что это очередное землетрясение, но выглянула на балкон и опешила: остальной Иллиек пребывал в абсолютном безмятежном покое. Даже редкие чахлые листья на окрестных ветвях не шевелились.
Сорая никак не могла взять в толк, почему трясёт исключительно их спальню — ровно до тех пор, пока её взгляд не наткнулся на Икаруса, ссутулившегося в кресле. Он низко уронил голову, уперев локти в колени, а пальцы скрючил хищными когтями и вцепился в виски так, будто вот-вот вырвет серебристые волосы с корнем.
Это его магия крушила всё вокруг. Студёный электрический гул в воздухе исходил целиком от него: жгуты чистой силы хлестали во все стороны, точно хвост взбешённого исполинского ящера, сметая всё на своём пути.
Сорая подобралась на колени; простыни запутались вокруг ног. Форменная куртка сиротливо валялась на полу, и без её плотной защиты ледяной воздух немедленно полоснул по обнажённым плечам, вздымая волну мурашек.
— Демон! — окликнула она в пустоту, но ответа не последовало. — Икарус! — Снова тишина. Что с ним, к чёртовой матери, творилось? Чем бы это ни было, ему следовало прекратить эту вакханалию прямо сейчас, пока кованая люстра под потолком раскачивалась с такой силой, будто на ней раскачивался взрослый боец.
Едва разминувшись с горячим воском, закапавшим простыни, Сорая быстро перебралась через кровать и вцепилась ему в плечи, намереваясь как следует встряхнуть идиота. Но стоило пальцам коснуться его тела, как колющая, острая вспышка боли прошила затылок. Сорая зажмурилась, зашипев от того, как глубоко ввинтилась мука, а когда распахнула веки вновь — уже стояла на узком скальном карнизе. Прямо перед ней Норин силой выворачивала руки её двенадцатилетней копии, заставляя навести дуло пистолета на ползущего по камням раненого дар’рак, а чуть поодаль у стены застыла в ужасе взрослая Сорая, и подле неё — Икарус.
Он снова пересматривал её воспоминание — точнее, ту версию, которую успел скопировать. Учитывая характер его боевой задачи, в этом крылась своя логика: ему требовалось дотошно просеять каждую мелочь, дабы убедиться, что он не проморгал ничего жизненно важного.
Но почему тогда он этого не делал? Почему оба Демона — и тот, в боевых доспехах, которые были на нём во время сеанса, и настоящий, в свободной чёрной рубахе и тёмных штанах — смотрели вовсе не на казнь, а на неё саму?
Ни один из них не обращал внимания на разыгрывавшуюся драму. Оба неотрывно изучали её лицо: хмурились, когда она вздрагивала от оглушительного выстрела, разорвавшего детские крики, и ни один не отвёл взгляда, когда одинокая слеза скатилась по щеке взрослой Сораи в наступившей следом могильной тишине.
Настоящий Икарус тяжело сглотнул. Он вглядывался в её черты, а когда сцена подошла к концу, едва заметно повёл кистью: пространство вокруг них крутанулось вспять — точно он провернул селектор на голографическом проигрывателе, — и запустил воспоминание по новой.
Сорая смотрела, как он прокручивает запись ещё дважды, прежде чем к ней вернулась способность двигаться. Не всю сцену целиком — лишь те несколько жутких секунд, где её детская рука спускает курок. И всё это время он не сводил глаз с её лица. С застывшей на нём боли. С глухой, неоспоримой скорби, которую воскресила эта память. Скорби по врагу, которого впоследствии её приучили ненавидеть всеми фибрами души.
В нескольких футах в стороне темнел дверной проём. Не привычный прямоугольный люк, какими запирались коридоры её собственного разума, а высокая стрельчатая арка из тёмного камня, сходившаяся кверху острыми гранями — обломок зодчества былых эпох. А по ту сторону…
Сердце Сораи испуганно екнуло при виде бесконечных рядов заколоченных наглухо окон, тянувшихся вдоль узкого кирпичного коридора. Неужели это воспоминания самого Икаруса? Если она сорвёт хоть одну из этих дребезжащих рам — увидит ли всё то, чем он занимался, пока не являлся в её камеру? Раскроет ли тайну Заклятия, над которым он корпел?
Ступая совершенно неслышно, Сорая двинулась к арке. Она не спускала с Икаруса глаз, внимательно наблюдая за тем, как он снова ловит взглядом ту слезу, что скатилась по её щеке. Он даже приподнял ладонь, словно порываясь стереть её… и внезапно замер.
Его спина окаменела. Он резко крутанулся на пятках, и в его глазах полыхнуло ледяное бешенство, стоило ему заметить её фигуру на противоположном краю карниза. Морок воспоминания мгновенно растаял, и в следующую секунду они уже стояли в спальне лицом к лицу:
— Что ты, по-твоему, творишь?!
Сорая смерила его яростным взглядом, стиснув кулаки:
— Что творю я?! Это ты чуть не обрушил всю эту чёртову комнату своей магией! И какого хрена ты вообще забыл в том воспоминании?!
Его губы скривились в той самой спесивой, ядовитой усмешке, которую она всей душой презирала; он окинул комнату беглым взором. Каким чудом он умудрился не заметить ходившую ходуном люстру или хлопающую дверь в уборную, Сорая ума приложить не могла, но стоило ему повести бровью, как разрушительная пляска мгновенно прекратилась.
— С тобой часто такое бывает?
— Нет. Эмельда крутит мне особое пеплокурево, чтобы остужать нервы и не давать силе выходить из берегов, когда меня заносит. Но в последнее время она так занята твоей персоной, что начисто забыла обо мне.
Злая волна обожгла вены Сораи, мигом разогнав сковавший кожу холод. О нет, свалить вину за собственные заскоки на неё он не посмеет. Крутанувшись на пятках, она выхватила с пола возле кровати серебряную коробочку и с размаху впечатала её ему в грудь:
— На. Обкурись хоть до одури.
Икарус уставился на коробок так, словно в ладони ему сунули готовую сдетонировать гранату:
— Я думал, они нужны тебе, чтобы заглушить боль от укуса.
— Единственная боль, от которой мне тошно прямо сейчас — это ты. Быть может, если высмолишь их все разом, то растворишься к чертям собачьим.
Чистейшая ложь. Виски Сораи раскалывались с той самой секунды, как она открыла глаза — но пошёл он на хер.
Она намеренно толкнула его плечом, проходя мимо, вымелась на балкон и плюхнулась на каменные плиты у самого края — ровно перед мерцающей стеной силового барьера.
— Спать не собираешься? — донеслось ей в спину.
Сорая промолчала. Она была слишком вымотана и одновременно взвинчена до предела, чтобы уснуть. Обхватив руками голени, она упёрлась подбородком в колени.
Иллиек внизу затих, но следы жизни ещё теплились.
Бесконечный гул крыльев угас, лишь в редких норах вокруг ещё теплились тусклые оранжевые огоньки. Ни криков, ни ругани: сооружение заставы под Разломом завершили ещё на рассвете, так что феи больше не таскали тяжелые механизмы наверх. До слуха долетал лишь мерный глухой шум подземных водопадов да стрекотание каких-то мелких насекомых далеко во тьме.
Икарус так и не вышел наружу, но она физически ощущала его взгляд, скользивший по широкой сетчатой вставке на спине её майки, оставлявшей лопатки и плечи практически обнажёнными.
Напустив на себя полнейшее равнодушие, она принялась мерно отстукивать кастетом ритм по камням у бедра, дав себе зарок не заговаривать первой. Она успела отбить добрую половину национального гимна Ворделла, прежде чем позади послышался шорох его шагов.
Он не проронил ни слова, но когда замер буквально в футе за её спиной, Сорая с пугающей отчётливостью вспомнила, где сидит: на краю балкона. На головокружительной высоте, без единого намёка на спасительные перила. Воздух вокруг едва заметно подрагивал от тончайшей плёнки его барьера — но ведь он мог снять его в любую секунду, пожелай он этого.
Им случалось сходиться в схватках куда более жестоких, и он никогда не скрывал, что она нужна Рамафаэлю целой, но пульс всё равно испуганно заколотился по венам.
В конце концов он опустился на камни рядом с ней, вытянув длинные ноги вперёд. Его бедра были вдвое массивнее её собственных.
Краем глаза Сорая видела, как он сунул одну из её закруток в зубы и опустил жестяной коробок на пол между ними. Он затянулся, нахмурился, а затем вынул пеплокурево изо рта, придирчиво разглядывая кончик и удерживая дым в лёгких:
— Эмельда подмешала сюда паслён, — произнёс он, на мгновение растворившись в клубах сизого дыма.
— Это плохо? — Судя по тому, с каким наслаждением он сделал вторую глубокую затяжку, задерживая дурман в груди добрых несколько секунд, прежде чем запрокинуть голову и выпустить струю к своду, плохо не было вовсе.
— Нет. Просто я не знал, что она снова принялась его разводить.
— И что он даёт?
— Глушит боль. В основном снимает приступы головной боли. В такой концентрации он сильно разбавлен, но если сварить крепкий настой, то вызывает лёгкую амнезию. Ничего необратимого — здешний люд обычно глушит им ночные кошмары.
— Она варила его для тебя?
— А сама как думаешь? — Икарус скосил на неё тяжелый взгляд: — Зачем она напичкала им твой сбор?
— Последние пару дней голова раскалывается всё сильнее.
Желвак едва заметно дрогнул на его челюсти:
— Насколько всё паршиво?
Сорая насмешливо фыркнула:
— Не притворяйся, будто тебе не плевать.
Она перевела взгляд на Астро-Храм — туда, где от привычных толп фей у подножия осталась лишь жалкая горстка отщепенцев, по очереди швырявших в стены святилища мелкие снаряды. Защитное поле вокруг здания за последние дни выцвело из яростно-жёлтого в почти тускло-белое — верный знак иссякающих резервов.
— Что будет, если осколка Арки внутри не окажется? — спросила она, не поворачивая головы.
— Уверен, Древний найдёт способ повесить всех собак на меня. — В его голосе прозвучала такая неподдельная, свинцовая усталость, что Сорая не удержалась и повернулась к нему.
Он сел справа от неё, так что его золотой зрачок оказался ближе всего. Лицо его было обращено к спящим улицам внизу, но этот золотой глаз скользнул в её сторону, разглядывая пленницу в точности так же, как разглядывала её драконица посреди кладбища машин.
Это было… до странного непривычно: сидеть вот так, бок о бок, и не пытаться всадить друг другу кулак в челюсть. Он буравил её взглядом столь пристально, что Сорая невольно развернулась к нему чуть сильнее, обострённо ловя каждое его микродвижение. И с изумлением поймала себя на том, что разглядывает его столь же жадно и дотошно.
Ему бы не помешало выспаться как следует. Она изучала глубокие тёмные тени под его глазами, а мысли против воли возвращались к тому таинственному оружию, которое он, судя по всему, создавал. Сколько часов в сутки он тратил на эти разработки? Чья это была задумка — его собственная или Рамафаэля? Были ли у них жёсткие сроки? И что с ним сделают, если он потерпит крах?
Её взгляд помимо воли опустился к его горлу. Верхние пуговицы рубахи были расстёгнуты, обнажая лишь самый верхний рубец от ожога:
— Кто это с тобой сделал?
У неё было дурное, липкое предчувствие, что ответ она знает заранее, но вопрос всё равно сорвался с губ.
Икарус не ответил. Когда он вновь поднёс пеплокурево к губам, Сорая заметила, что кольцо с опалом исчезло с его мизинца. Ему, похоже, его тоже не хватало — судя по тому, как он то и дело потирал опустевшее место пальцами другой руки.
Несколько минут спустя по Иллиеку пронёсся холодный порыв ветра, заставив её крепче обхватить колени руками. Она подумывала вернуться внутрь, но нервы всё ещё были натянуты до предела — да и, если уж на то пошло, не хотелось доставлять Икарусу удовольствие видеть, что она пасует перед холодом.
Он заметил, как по её обнажённой руке пробежали мурашки, и секундой позже её форменная куртка мягко опустилась ей на плечи.
Сорая бегло проверила ткань на предмет притаившихся пауков или скрытых игл, прежде чем продеть руки в рукава:
— Разве у дар’рак нет какого-нибудь кодекса, предписывающего пускать силу в ход исключительно ради резни и увечий?
— Довольно странный способ сказать «спасибо».
— Тебе? Разве что на смертном одре.
Его челюсть едва заметно дёрнулась, словно он прикидывал, не придушить ли её прямо сейчас:
— Моей магии вовсе не обязательно разить наповал, знаешь ли.
Фыркнув, Сорая застегнула молнию до самой ключицы. От промозглого холода это не спасло, но зубы по крайней мере перестали выбивать дробь:
— Да неужели? Тогда почему ты вечно орудуешь ею как клинком?
Икарус долго молчал, прежде чем обронить:
— Потому что ничему другому меня не учили.
Тишина снова сомкнулась над ними.
Чем дольше она бодрствовала, тем невыносимее пульсировала головная боль. Она смотрела, как феи швыряют ещё два вывороченных древесных ствола в стены Астро-Храма, пытаясь отвлечься, затем принялась разглядывать спящие улочки внизу. Большинство нор на нижних ярусах напоминали лавки: несколько пар шли под руку, скрываясь в проёмах и выходя оттуда с холщовыми сумками, явно чересчур миниатюрными для оружия.
Чем дольше она вглядывалась в эту мирную картину, тем труднее было отогнать навязчивую мысль: кому из них суждено сгнить от Пагубы? Каждый третий, сказал Икарус. Вообразить подобный кошмар было бы почти невозможно, не тянись эта проклятая война уже столько лет.
Пока она смотрела вниз, Астро-Храм словно отрастил невидимые глаза и принялся буравить её в ответ. «Тебе же плевать, помнишь? — казалось, шептал холодный металл. — Они тебе чужие».
Быть может, именно из слепого желания стряхнуть это давящее ощущение она и нарушила молчание:
— Зачем ты пересматривал то воспоминание?
Губы Икаруса скривились. Он подался вперёд, без сомнения готовый к очередной словесной перепалке…
Сорая осадила его прежде, чем он успел вставить слово:
— Не надо. Я не настроена лаяться. Неужели ты умрёшь, если хоть раз поговоришь со мной по-человечески?
— С чего ты взяла, будто я вообще желаю с тобой разговаривать?
Она пожала плечами:
— Ты всё ещё сидишь здесь, на балконе, рядом со мной.
Он сделал глубокую затяжку, не сводя с неё того самого золотого глаза:
— Я пересматривал его потому, что оно неправильное. И ты неправильная. С самого детства мне вдалбливали, что весь ваш род — кровожадные выродки, мечтающие лишь о нашем истреблении. За все эти долгие годы войны я не встретил ни единого человека, который не оправдал бы этих ожиданий… кроме тебя. И меня это бесит.
Сорая могла лишь ошеломлённо смотреть на него. Если отбросить привычные угрозы, это было, пожалуй, первое искреннее признание, которое она когда-либо слышала из его уст. Он мог лгать, разумеется. Но… нет. Только не сейчас. По крайней мере, не в этом.
Икарус не отводил взгляда, докуривая закрутку. Не отвёл и тогда, когда сбросил истлевший окурок на каменные плиты и раздавил подошвой сапога.
О чём он думал в эту самую секунду? Она едва не сорвалась и не спросила вслух, но резкая вспышка боли полоснула за глазницами, заставив её поморщиться. Когда веки разомкнулись, Икарус всё так же буравил её взглядом; его губы сжались в тугую полосу.
Он сидел настолько неподвижно, что Сорая невольно усомнилась, дышит ли он вообще. Его взгляд скользнул к жестяной коробочке между ними — к последней оставшейся скрутке. Он взял её в пальцы, мазнув глазами по её вискам — словно физически видел вонзающиеся туда невидимые иглы, — и негромко произнёс:
— Я поделюсь ею с тобой, если ответишь на один мой вопрос.
Цена казалась вполне честной. Смотря о чём речь:
— Валяй.
— Как наши заложники научили тебя закрывать воспоминания? — спросил он. — Ментальный блок — невероятно редкий дар, я встречал его всего пару раз в жизни… и ни разу у человека. Меня это с ума сводит.
Сорая колебалась, стоит ли отвечать. С одной стороны, мысль о том, что она довела его до белого каления, грела душу где-то глубоко внутри — на том уровне, разбираться в котором сейчас не было ни времени, ни сил. Но он только что был с ней предельно откровенен. Да и к тому же завтра её здесь уже не будет…
— Они ничему нас не учили, — ответила она, внимательно следя за его лицом в ожидании вспышки гнева. — Я до сих пор без малейшего понятия, как у меня это получается. Просто в самый первый день это тебя так взбесило, что я решила держаться за этот трюк обеими руками.
Икарус повернул к ней голову целиком. И ровно в тот миг, когда Сорая была абсолютно уверена, что он бросится душить её, он рассмеялся.
Глухой, грудной, приглушённый звук — он прокатился по её костям подобно прохладному сквозняку в разгар летнего зноя. Он покачал головой, и этот смех перешёл в тихое хмыканье, пока он устраивал пеплокурево в уголках губ:
— Знаешь что, смертная, — заговорил он, чиркая спичкой, — если бы не эта война… и если бы само существование твоего племени не грозило полным вымиранием моему народу, ты могла бы мне даже понравиться.
Он затянулся; сизый дым заструился вокруг его носа и губ, затем перевернул тлеющую скрутку фильтром вперёд и протянул руку, делясь с ней.
Сорая вгляделась в его лицо, и не найдя там ни тени лукавства, опустила взгляд на дымящийся кончик, который он держал перед ней — немое свидетельство шаткого временного перемирия.
Это ничего не меняло. Завтра она всё равно совершит побег, когда ворделлианцы явятся за ней, а он, без всяких сомнений, сделает всё, что в его силах, чтобы её остановить. Они были точно солнце и луна: медленно кружили по орбитам, готовые в любой миг затмить и уничтожить друг друга.
Но сегодня… всего лишь на эту краткую вспышку, пока мир вокруг не разверзся завтрашней бойней, они могли просто существовать. Просто кружить рядом, оставив за скобками клинки, пули и разрушительную магию.
И поэтому — быть может, впервые за всё время в его присутствии — она слабо улыбнулась. Её пальцы мазнули по его ладони мимолётным, почти невесомым касанием, забирая скрутку:
— В другой жизни, Икарус.
Когда некоторое время спустя она с трудом оторвала себя от холодного пола и забралась обратно под одеяло, свинцовая усталость наконец взяла своё, но сон оставался призрачным видением, ускользавшим из рук. Она глядела на оплетённый колючими ветвями потолок, думая о фее, столь похожей на Эмельду, затем — об отце Икаруса. Думала о Пагубе и о тех телах, которые он мальчишкой втаскивал на погребальные костры. О том, скольких ещё сожрал этот каменный мор после. И о том, как поступил бы её собственный народ, поменяйся они местами и окажись они заперты в гниющей тюрьме, медленно травящей их изнутри.
Она-то наивно полагала, что раскусила дар’рак и этот мир до самого донышка: рассовала всё по отдельным ящикам с пометкой «Чудовища» — и дело с концом.
А потом узнала о Пагубе. Потом встретила Голлу. Потом увидела обрывки прошлого Икаруса и шрамы, оставшиеся на его теле. Она пыталась сопротивляться этому, но с каждым новым днём узнавала что-то, что слой за слоем сдирало краску с того чёрно-белого портрета, который она выстроила в своей голове.
Сорая потеряла счёт времени, прежде чем окончательно бросила попытки уснуть и села на постели. Её взгляд наткнулся на фигуру Икаруса в кресле: он уже смотрел на неё в упор — так, словно не сводил глаз всё это время. И пока она вглядывалась в него, в эту золотую полоску в зрачке, мерцавшую подобно солнечному лучу, пробившемуся сквозь грозовую тучу, её взгляд снова скользнул к жуткому шраму на его горле.
И она невольно задалась вопросом: родились ли он и каждое из здешних пугающих созданий монстрами на этот свет… или их вытесали из плоти чужими руками?

Вы пропустили