Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 41
На следующий день Икарус вел себя странно.
Он все еще оставался в их комнате, когда кристаллы в каменной кладке вспыхнули ярче, возвещая о начале нового дня, что само по себе было из ряда вон, но затем он остался еще и на завтрак. Он не проронил ни слова, когда из пола возник Голла — сонная каменная мордашка была припорошена каменной пылью, пока он тер глаза, — опустил два серебряных подноса с горками яичницы, хлеба и картошки и со сладким зевком плюхнулся на каменные плиты балкона подле Сораи.
Икарус позавтракал вместе с ней — очередная необъяснимая странность, — а затем молча буравил взглядом подземные норы, пока она приводила себя в порядок перед сеансом допроса памяти.
Эта же перемена перекочевала и внутрь ее разума: он был непривычно рассеян и тих. Словно вся эта до дрожи важная миссия, пожиравшая его неделями напролет, вдруг перестала иметь для него хоть какое-то значение. Даже само вторжение в мысли ощущалось иначе: не острым уколом иглы, а скорее глухим, сглаженным толчком.
Сорая всеми силами старалась не задумываться над тем, что все это могло значить — сегодня ее ждали заботы посерьезнее.
Минуло ровно пять дней с тех пор, как она получила записку от Ма’вареа. Не зная точного часа удара, Сорая неукоснительно придерживалась привычного распорядка: отчасти ради того, чтобы заставить часы ползти хоть на крупицу быстрее, но главным образом — чтобы не пялиться на Астро-Храм и не привлечь к себе лишнего внимания.
Она выберется отсюда сегодня.
Пока на балконе шла обычная гимнастика, она наблюдала, как стайка юных фей вырывает с корнем молодое деревце и со всего маху швыряет его в стены святилища; защитное поле вокруг обшивки едва заметно мерцало в ответ. С минуты на минуту внутренние резервы иссякнут окончательно, и силовой купол падет. А когда это случится…
Решать проблемы по очереди. Ей оставалось лишь верить: если у Ма’вареа имелся план ее эвакуации, значит, и насчет Арки у него все было схвачено.
Сораю грызла досада из-за того, что ей так и не удалось разузнать ничего путного об оружии, которое ковал Икарус, но она заставила себя не зацикливаться на этом слишком долго. Сегодня она возвращается домой — и ей удалось увести его ищейку подальше от любых опасных воспоминаний. Не предел мечтаний, но придется довольствоваться малым.
Тренировка затянулась почти до полудня, и когда Икарус так и не явился за очередной порцией ее памяти, она в одиночестве смела принесенную Голлой тарелку с курятиной, теплым хлебом и ломтиками сыра, после чего отправилась в долгий душ. Вымыла волосы, до скрипа оттерла кожу пахучим цветочным мылом из ниши, затем завернулась в полотенце и тщательно застирала форму.
Время перевалило за полдень, но обстановка оставалась неизменной: сытая, отмытая и одетая по уставу, Сорая не находила себе места, и ей оставалось лишь сидеть на краю постели и ждать.
Должно быть, уже сгустились сумерки, когда в дверь негромко постучали.
Нахмурившись, Сорая поднялась с кровати и повернулась к выходу. Вряд ли ее спасатели были настолько безмозглыми кретинами, чтобы вежливо стучать в дверь перед штурмом.
На пороге стояла Эмельда. На ней было роскошное алое платье с длинными рукавами, затейливой вышивкой вокруг узкой талии и таким изобилием красных камней вдоль глубокого декольте, словно по ее груди стекали капли живой крови.
— Здравствуй, смертная. — Эмельда ласково улыбнулась, чуть качнув бедром, чтобы продемонстрировать висевший на боку саквояж: — Икарус прислал меня проверить, не осталось ли в ране скрытого нагноения. И на этом ты наконец избавишься от моего общества.
Серьезно? Именно сейчас?
— Полагаю, ты захочешь снова сковать мне руки? — спросила Сорая, проявив чудеса выдержки, чтобы голос звучал предельно ровно.
Эмельда окинула ее оценивающим взглядом по ту сторону защитных чар:
— У тебя есть сиюминутные планы меня прикончить?
Губы Сораи сжались в тугую полосу:
— Прямо сейчас — нет.
— А желание вырвать мне крылья и пустить их на шторы имеется?
Сорая брезгливо скривилась:
— Кто-то всерьез занимается подобным дерьмом?
Эмельда пожала плечами; красные кристаллы, вплетенные в ее прическу, сухо звякнули друг о друга:
— Отец говорил, именно так ваши люди поступали с нами.
— Со шторами у меня полный порядок, спасибо за заботу.
Эмельда натянуто улыбнулась:
— Тогда, пожалуй, сегодня обойдемся без веревок. — Она вплыла в комнату; тончайшие крылья мазнули по груди Сораи, словно бросая немой вызов: попробуй, сорви.
Сорая шагнула следом, с трудом удерживая маску безразличия, пока Эмельда устраивалась на постели в точности как во время прошлого визита и дружелюбно хлопала ладонью по покрывалу рядом с собой.
Сорая заставила себя смотреть, как фея раскладывает инструменты по простыне, и ни в коем случае не коситься в сторону балкона. За все эти недели ни одна живая душа не заглядывала в эту темницу просто так, и именно сейчас, на пороге побега или штурма… Верила бы Сорая в богов, поставила бы последнее жалование на то, что эти ублюдки сейчас сидят кружком вокруг какой-нибудь хрустальной сферы и ржут над ней во весь голос. Скоты, все до единого. Определенно мужики — у кого еще могло быть такое катастрофическое чувство момента?
Нужно выставить Эмельду за дверь до того, как начнется атака.
Сорая молча наблюдала за ее движениями, подметив, насколько неглубоким и сбитым казалось дыхание феи, пока та капала снадобьем на длинный каплевидный лиловый лепесток:
— Сиди смирно, пожалуйста, — попросила Эмельда, прикладывая примочку к шее Сораи. На этот раз жжения почти не чувствовалось.
— Красивое платье… У Малакая сегодня снова бой? — спросила Сорая, надеясь, что напоминание о времени заставит знахарку пошевеливаться.
— Да. Я люблю ходить и болеть за него на трибунах, даже если Аэрису и Икарусу на это плевать с высокой колокольни.
— Икарус против боев Малакая? — Это прозвучало дико, учитывая кошмарную славу пироманта как самого одаренного и изобретательного палача в свите Рамафаэля. Каждый ворделлианец знал и панически боялся одного лишь отблеска его синего пламени.
— Против, — отозвалась Эмельда, и в ее голосе прорезалась едва уловимая печаль: — Икарус не раз пытался положить этому конец, но после всего, через что прошел Малакай, после всего, что он потерял… Ему нужна разрядка. И Питт дает ему эту возможность.
Не спрашивай. Это предостережение ударило по мозгам Сораи тяжелым гаечным ключом, сорвавшимся на дно колодца. Эти твари ей не друзья. Их беды ее не касаются.
Эмельда сняла первый компресс и убрала его в саквояж. Пока ее руки были заняты, взгляд Сораи против воли соскользнул к ее пальцам — к кольцу с опалом на большом пальце. Перехватив ее взгляд, Эмельда кокетливо вскинула ладонь, явно ожидая новой порции восхищения. Кожа на кончиках ее пальцев была едва заметно испачкана красной и фиолетовой пыльцой:
— Нравится? Красивое, правда?
Сорая изобразила дежурный интерес, уже проклиная себя за то, что зацепилась за безделушку и рисковала затянуть визит:
— Красивое. Очень похоже на то, что носит Икарус.
Носил, если быть точной: вчера ночью кольца на его руке не было. Неужели эта вертихвостка стащила его?
— Это оно и есть. Оно принадлежало моей сестре, Варене. Это все, что от нее осталось, так что, можно сказать, оно служит нам чем-то вроде талисмана от хандры. Мы носим его по очереди: Икарус, Малакай, Аэрис и я передаем его тому, кому в этот день приходится тяжелее всех. Глупо, конечно, но когда накатывает черная полоса, с ним кажется, будто она все еще рядом с нами.
Что-то больно кольнуло Сораю под ребрами. Не твои люди. Не твои друзья.
— Они были близки перед ее казнью? — вырвалось у Сораи. — Варена и Икарус?
Эмельда едва заметно окаменела:
— Икарус рассказал тебе об этом?
Дерьмо. И зачем она только сунулась с этим вопросом?
Сорая заставила себя выдержать настороженный взгляд феи. Та буравила ее глазами, явно не намереваясь продолжать перевязку, пока не добьется внятного ответа.
Сорая лихорадочно искала убедительную полуправду, способную отвести подозрения. Она воскресила в памяти те рваные видения из кладбища машин, когда вытаскивала его с того света:
— Сказал лишь, что это случилось очень давно. И что он держал тебя на руках, пока все происходило.
Должно быть, она слишком долго проторчала в этом подземном аду, потому что с какого перепугу ей было так тошно лгать Эмельде?
Фея сверлила ее взглядом еще несколько долгих секунд, затем опустила глаза на кольцо, словно держа совет с той погибшей девушкой, которой оно когда-то принадлежало. Неловкое, тяжелое молчание снова повисло в комнате. И Эмельда явно не испытывала ни малейшего желания его нарушать.
Сорая уже решила, что совершила фатальную глупость, когда знахарка молча прижала второй лист к ее шее. Ранку слегка щипало, но далеко не так свирепо, как в прошлый раз.
Пока Эмельда снова разглядывала опал, Сорая рискнула украдкой метнуть взгляд в сторону балкона. Отсюда шпиля Астро-Храма видно не было, но она готова была поклясться, что чувствует его тяжелое присутствие: силовые щиты мерно пульсировали на исходе сил, точно стрелки тикающего таймера, словно напоминая: Твои соратники будут здесь с минуты на минуту, дура! Вышвырни ее отсюда!
— Между ними ничего не было, знаешь ли, — неожиданно произнесла Эмельда. — Между Икарусом и моей сестрой.
— Да? — отозвалась Сорая, искренне не понимая, к чему фея решила поднять эту тему.
— Они были лучшими друзьями, — продолжала Эмельда, все так же прижимая пальцами лепесток к шее Сораи: — Ближе, пожалуй, чем мы с ней когда-либо были. Когда мама носила Варену под сердцем, наш дом сгорел дотла. Мать Икаруса предложила родителям перебраться в замок… Мне кажется, ей было банально одиноко, понимаешь? Она тогда как раз была беременна Икарусом, а его отец вечно пропадал в разъездах, натаскивая новобранцев, и… — Она качнула головой: — Неважно. Я к тому, что она предложила им службу при дворе, они согласились, да так там и остались. Потом она приютила Аэриса, когда его родители сгинули, затем то же самое повторилось с Малакаем. Мы вечно подшучивали, что она предвидела: во взрослой жизни Икарус окажется настолько невыносимым сухарем, не способным завести друзей, что решила собрать их для него заранее.
Сорая едва не улыбнулась:
— Когда ты говоришь «предвидела»…
Эмельда оторвала взгляд от кольца:
— М-м? А, ну да, она была Провидицей. Лучшей у Рамафаэля, если начистоту. Великая женщина. Варена вечно твердила… — Эмельда шумно выдохнула воздух сквозь зубы: — Прости, что я вечно свожу все разговоры к ней. Просто я до сих пор безумно по ней тоскую. Она ведь так и не оправилась после той вылазки наверх.
— Какой еще вылазки? — сама того не желая, спросила Сорая. Разве этот чертов компресс уже не отработал свое? Неужели Эмельда нарочно держит руку на ее шее лишь ради того, чтобы выговориться?
— Она застряла на поверхности на целых три дня. Мы все с ума сходили от страха, были уверены, что она погибла. Шлемы ведь заряжены магией для защиты от вашего воздуха, но этот заряд не вечен.
Они, а не мы, подметила Сорая. Неужели это значило, что Эмельда ни разу не поднималась на поверхность? Вообще никогда?
— Как выяснилось, она просто застряла на старой заставе, которую завалило породой, и просидела там всё это время… но это её сломало. До того случая она была такой невозмутимой. Её ничто не могло выбить из колеи. А вернулась оттуда дикой, запуганной: вечно пряталась по углам и шарахалась от любого прикосновения. Я надеялась, она справится сама, если мы оставим её в покое. Одно время даже казалось, что она идёт на поправку, но однажды она отправилась на задание наверх и там слетела с катушек: набросилась на наших же солдат, крича, будто все они слепцы. Потребовалось семеро стражей, чтобы её скрутить, представляешь? Семеро! Им удалось уволочь её вниз, но от прежней Варены… ничего не осталось. У Древнего не было иного выхода. В таком состоянии она несла гибель всем вокруг, включая саму себя.
Сорая вспомнила обрывки чужой памяти в голове Икаруса и невольно подумала: а каково было бы ей самой стоять и смотреть, как то же самое творят с Тероном или Рейной?
— Ты очень дорожишь Икарусом.
Эмельда посмотрела на неё с искренним изумлением — словно сам вопрос звучал верхом нелепости:
— Разумеется, дорожу. Пусть в нас не течёт общая кровь, но он для меня семья во всех смыслах этого слова. — Она прижала свободную ладонь к груди: — Малакай, Аэрис, Икарус и я… Голла и Серона — пусть эта зверюга и ненавидит всех, кроме Икаруса, — мы единое целое. Мы стоим друг за друга горой. Уж ты-то наверняка понимаешь, каково это?
Когда-то понимала.
Наконец Эмельда убрала лепесток и придирчиво осмотрела его:
— Яда больше нет. Всё затянулось.
Слава богам.
Сорая поднялась на ноги и, повернувшись к фее спиной, украдкой метнула взгляд на святилище за балконом. Снаружи всё выглядело как обычно. Штурм должен был начаться с минуты на минуту, ведь так?
Обернувшись, Сорая застала Эмельду промокающей глаза уголком платка. Поймав взгляд пленницы, фея тихо рассмеялась и запрокинула лицо к потолку, быстро-быстро захлопав ресницами:
— Боги, какая глупость с моей стороны. И ради чего — чтобы размазать косметику? Что они все подумают, покажись я на людях в таком непотребном виде?
— В жизни есть вещи поважнее смазливой мордашки, знаешь ли. — Сорая сама не поняла, зачем брякнула это, но ей показалось, что Эмельде жизненно необходимо было это услышать.
— Для таких, как ты — возможно. А для меня… Это единственное, на что я гожусь. — Печальная искорка вспыхнула в её глазах, заставив их мерцать подобно угасающему закату: — Зато я чертовски хороша в этом деле.
Она поднялась на ноги и повернулась к выходу, расправляя переливающиеся крылья. И что-то в безысходной тоске её взгляда толкнуло Сораю на откровенную глупость: заставило протянуть руку, перехватить фею за локоть и удержать на месте:
— Зачем ты мне всё это выложила? Про Икаруса и про сестру?
Эмельда посмотрела на неё с щемящей грустью; непролитые слёзы блеснули в её глазах:
— Потому что я хочу, чтобы ты знала: он вовсе не должен был становиться таким ледяным ублюдком. В детстве случались дни, когда он всем сердцем мечтал стать кем-то совсем другим, но из-за этой проклятой войны у него не осталось выбора. Потому что я считаю: тебе положено знать, какой человек прячется под этим шлемом. — Кадык на шее Эмельды судорожно дёрнулся, голос надломился: — Ты должна знать, что каждый свой шаг он совершал исключительно ради нас. Ради меня, Малакая, Аэриса… и ради Варены, когда-то. Ради отца с матерью, пока те ещё дышали. Я не дура набитая. Я прекрасно знаю, сколько чудовищных вещей Икарус натворил с начала войны. Он принёс за нас слишком страшную жертву. Он свято верит, что уже проклят до самого дна преисподней и что души в нём больше не осталось, но я в это не верю. Всё, что он делал, он делал ради нашей защиты. А я отказываюсь верить, будто тот, кто готов пожертвовать всем, чем он был и кем мог стать, ради семьи, способен по-настоящему лишиться души.
Сорая приоткрыла рот, собираясь ответить — сказать, что и сама начинает видеть за страшными рогами нечто большее, чем слепого палача, — но слова застряли в глотке, когда фея глухо закашлялась в кулак.
Эмельда судорожно, с присвистом втянула воздух; густая тёмная кровь толчками хлынула сквозь её пальцы, заливая тыльную сторону ладони.
Она закашлялась снова. И снова.
И этот кровавый кашель больше не прекращался.
