Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 42

— С тобой всё в порядке?
Икарус моргнул, стряхивая наваждение зелёных глаз, и обнаружил себя сидящим за штабным столом в одной из самых высоких нор. Он окинул залу растерянным взглядом. Как он здесь… А, точно. Вспомнил. Отряд «Железных» притащил ему чертежи Астро-Храма, едва он переступил порог: карта планеты, высеченная прямо в массиве столешницы, едва угадывалась под ворохом синих листов с золотой и серебряной разметкой.
— Икарус, — снова позвал Аэрис с тем самым ледяным, требовательным выражением лица, которое Икарус ненавидел с самого детства: — С тобой точно всё в порядке?
В порядке он не был, но сумел обуздать бушевавший в голове хаос настолько, чтобы выдавить:
— В полном.
Он потёр виски, силой заставляя себя вглядеться в разложенные чертежи. Пометки на полях были сделаны на всеобщем наречии, но Икарусу казалось, будто он разбирает чужеродные письмена с далёкой планеты. Он-то полагал, что постиг природу Света и принципы управления им, но когда всё это предстало перед глазами в виде диаграмм, таблиц, эскизов передаточных узлов, высотных отметок и расчётов точнейшей толщины гольдиния, необходимой для стабильной проводимости, его мозг заныл от перегрузки. Каким чудом эта смертная умудрялась держать подобные схемы в голове сразу для десятков машин и видов оружия, и её череп при этом не разлетался в клочья, оставалось для него загадкой.
И он снова думал о ней. Боги, что с ним творилось?! В последнее время она преследовала его повсюду: в его доме, на боевых дежурствах, бродила по закоулкам его разума с такой наглой свободой, что он даже за штабным столом не мог усидеть без того, чтобы мысли не утянуло к ней. Не осталось ни единой нити в полотне его жизни, которую она не попыталась бы распутать или перерезать.
«Оно жжёт совсем не так, как ты рассчитывал, разве не так?»
Да. Совсем не так. С каждым новым воспоминанием, которое он взламывал в её памяти, с каждым прожитым рядом днём рушилась ещё одна опора того, что он с детства считал непреложной истиной. Истиной о том, что люди — кровожадные выродки. Что они жаждут истребить его народ вовсе не из-за законов войны, а просто по праву сильного — считая себя венцом творения, а его соплеменников недостойными топтать эту землю.
— Ладно, — произнёс он, силой возвращая мысли к чертежам. — Значит, уязвимых зон в этой цитадели мы пока не нащупали.
— Ни единой, — подтвердил Аэрис, стоявший плечом к плечу. — Если верить этим расчётам, накопители, питающие защитные контуры, должны располагаться вот здесь. — Он ткнул пальцем в основание здания на схеме: — А по этим силовым шинам Свет расходится по всей конструкции, поднимаясь к шпилю. И вот тут, — ноготь постучал по острию башни, — раньше монтировался «Подсолнух», питавший комплекс до падения.
Икарус поднял чертёж, изучая набросок: нечто похожее на распустившуюся лилию с длинными лепестками, намертво сросшуюся с вершиной цитадели:
— Концентратор уцелел при падении? Если он всё ещё на месте, в узле крепления может оставаться брешь.
Вряд ли, конечно, но на данном этапе любая зацепка шла в дело.
— Я наведу справки, — сухо отозвался Аэрис.
По другую сторону стола Малакай вальяжно раскинулся в кресле: он лениво подбрасывал в воздух сгусток синего пламени, точно мячик, ловил его ладонью и швырял снова:
— А если мы соберём ораву големов и просто… — он изобразил руками широкий метательный жест: — У них же башка каменная, дубовая. Должны пробить эту броню.
Губы Аэриса презрительно сжались:
— Мы уже пытались швырять в стены всё, что под руку подвернётся. Включая монолитные валуны. Без малейшего толка.
Малакай повернулся в кресле к эфириалу:
— Слышь, валуны — это валуны, а големы куда массивнее и тяжелее. Попытка не пытка.
Аэрис смерил его таким взглядом, словно пиромант только что на полном серьёзе заявил, будто Железное небо выкрашено в розовый:
— Ну так пойди и сгони парочку. Посмотрим, как у тебя получится.
В ответ Малакай продемонстрировал Аэрису средний палец, насупился и вернулся к жонглированию огнём. На скуле его темнел свежий кровоподтёк.
Икарус швырнул чертёж обратно на стол.
Аэрис сцепил пальцы в замок:
— О чём думаешь?
Икарус поднялся на ноги и с хрустом размял костяшки пальцев:
— О том, что мы впустую сжигаем драгоценные силы, пытаясь штурмовать этот храм, тогда как в реальности достаточно подождать несколько дней — и они останутся без энергии сами по себе.
Аэрис удивлённо вскинул брови:
— Ты предлагаешь сидеть сложа руки?
— Не сложа руки — взять их измором. Ты сам видел, что творится снаружи: их щиты держатся на последних крохах. Даже с учётом перенастройки Башен пару недель назад, поддержание такого силового поля высасывает Свет в чудовищных масштабах. Предлагаю дать им вычерпать резервы досуха, а затем вскрыть остов и забрать то, что причитается нам по праву.
Аэрис долго и пристально вглядывался в его лицо:
— Ты выглядишь вымотанным. Ты всё ещё копаешься в её памяти?
Икарус стиснул зубы и опустил взгляд на карту, ведя пальцем по контуру гор Фресурн — туда, где захватил её в плен:
— Не так часто, как следовало бы, учитывая её рану. Но сегодня вечером Эмельда должна осмотреть её и дать добро на продолжение.
Икарус постарался не думать о том, почему от этой мысли внутри всё мучительно сжалось.
— И всё вернётся на круги своя?
Что-то в тоне Аэриса заставило Икаруса резко вскинуть голову:
— Что это, по-твоему, значит?
— Прости, если лезу не в своё дело, но мне сложно отделаться от ощущения, что ты в последнее время… сам не свой. Ты с малых лет рвал жилы ради триумфа Рамафаэля, но с тех пор, как появилась эта смертная, ты…
Договорить Аэрис не успел: дальняя стена слева от них содрогнулась, и все трое мгновенно обернулись аккурат в тот миг, когда каменная голова Голлы вынырнула из кладки:
— Бегом! Надо бегом! — истошно заверещал голем, тяжело отдуваясь.
Малакай сорвался с кресла; синий фаер в его ладони мгновенно погас:
— Что стряслось?!
— Скорей, скорей! Эмельде плохо!
Только бы жива. Эта мысль набатом стучала в висках Икаруса, пока он утягивал себя и Малакая фазовым переходом прямо в их нору. Только бы жива. Пожалуйста. Пожалуйста…
Они материализовались в коридоре. Дверь распахнулась настежь прежде, чем мысль успела оформиться в приказ — словно собственная магия Икаруса была напугана ничуть не меньше хозяина и действовала на опережение. Он влетел внутрь; следом ворвались Малакай и Аэрис.
В комнате царил полный разгром. Вырванные прямо из каменной кладки лозы валялись на полу измочаленными ошмётками. Кресло Икаруса было опрокинуто набок. Покрывало с кровати исчезло, простыни были сбиты комом и…
Кровь.
Она заливала постель. Густая, алая юшка пропитала пол и забрызгала стены.
Самый жирный кровавый след тянулся прямиком в уборную.
Все трое ринулись по следу и замерли на пороге, оцепенев от открывшейся картины. Они стояли на границе ванной, глядя на них. На Эмельду и смертную: обе сидели в самом конце кровавого следа, прямо под хлещущими струями включённого душа, среди бурлящих потоков прозрачной воды.
Эмельда безвольно лежала на коленях у человека; вода струилась по её поникшим крыльям, пока смертная сидела прямо под обжигающими потоками, привалившись спиной и плечами к мокрому камню.
Глаза девчонки были прикрыты, голова запрокинута в сторону, рука бережно обнимала Эмельду за талию. И хотя саму фею потоки воды уже почти отмыли, брызги крови всё ещё темнели на лице и шее смертной — там, куда струи душа не доставали.
Эмельда не шевелилась…
Надтреснутый голос Аэриса распорол тишину:
— О боги… Пожалуйста… только не это.
Глаза смертной распахнулись. Она мгновенно подобралась; каждая мышца в её теле одеревенела при виде трёх замерших на пороге мужчин. Её взгляд метнулся к собственным коленям, расширившись от ужаса, словно она только сейчас поняла, как всё это выглядит со стороны:
— Стойте…
Тени метнулись по стенам, и в следующее мгновение Аэрис уже навис над ней. Каждый нерв в теле Икаруса натянулся оголённым проводом, когда чужая тень заслонила лицо пленницы. Он даже не осознал, как сам сделал шаг вперёд, пока пальцы Малакая не сомкнулись на его предплечье, силой удерживая на месте:
— Остынь, брат. Думай головой!
Но думать было нечем. Время остановилось.
В одну секунду рука Аэриса уже заносилась для удара — от локтя до кончиков пальцев плоть обратилась в клубящийся, ядовитый дым, готовый прошить грудь смертной насквозь…
А в следующее мгновение его самого швырнуло через всю уборную: стены заходили ходуном, когда эфириал со всего маху впечатался в неровную каменную стену и сполз на пол под дождём из осыпавшегося песка и каменной крошки.
Вот только отшвырнул его не Икарус. Это сделал Голла.
— Хватит! — проскрежетал крошечный голем. Вскинув руки, он удерживал два массивных булыжника, вывороченных прямо из плит пола, которыми сейчас намертво пригвоздил эфириала к противоположной стене.
Аэрис, разумеется, мог легко ускользнуть фазовым скачком, но от шока, казалось, начисто забыл, как это делается.
Все взгляды скрестились на големе; тот приоткрыл безгубый рот и отчеканил, глядя на Аэриса:
— Человек не обижать!
Выступив вперёд, Малакай угрожающе зашипел:
— Что ты вякнул?!
Голла воинственно выпятил каменную грудь:
— Эмельда болеть! Она прийти лечить — и начать харкать кровь! Много кровь! Человек спасать её! Не обижать!
Слова отпечатались в сознании Икаруса, но смысла он не уловил. Он вообще не мог воспринимать ничего, кроме неподвижного тела на полу. Эмельда лежала так тихо… Будь она жива, она бы хоть шелохнулась…
Смертная мягко опустила ладонь на спину феи, медленно и успокаивающе поглаживая открытый позвоночник — словно проделывала это уже тысячу раз:
— Всё хорошо, Голла. Можешь отпустить его.
Голла послушался, но уходить не стал: нырнул в пол, не спуская настороженного взгляда с Аэриса, и вынырнул прямо у бедра девчонки. Камни в кладке позади него едва заметно завибрировали, готовые повиноваться малейшему его жесту.
Аэрис с трудом поднялся на четвереньки:
— Я не понимаю… — Его голос предательски дрогнул: — Как именно ты её спасла?
— Она зашла сюда некоторое время назад и начала харкать кровью, — пояснила смертная, внимательно следя за каждым движением Аэриса на случай внезапного выпада: — Сперва совсем немного, но потом всё стремительно ухудшилось. Она рухнула на пол и стала задыхаться от густых сгустков. Я испугалась, что она попросту захлебнётся ими насмерть, поэтому полезла пальцами ей в горло и выгребла всё наружу.
Вся кровь и вся ярость разом схлынули с лица Аэриса:
— Что значит… сгустков?
Смертная коротко указала подбородком на пол под каменной раковиной — на гору багровых полотенец, изодранного постельного белья и сочащихся кровью желеобразных комков плоти размером с крупные виноградины. Поодиночке они были невелики, но такая гроздь могла намертво закупорить дыхательные пути. Задушить её.
Леденящий ужас прокатился вдоль позвоночника Икаруса. Не окажись здесь смертной… Не сработай её инстинкты, заставившие вычистить эту дрянь из трахеи Эмельды…
Человек шевельнулась на каменных плитах под непрекращающимся дождём из душа:
— Когда я вытащила последние куски, она была ледяной. Я затащила её под душ, чтобы смыть кровь, и осталась сидеть с ней. Решила, что под горячей водой отогреть её получится быстрее всего.
— Зачем? — глухо выдохнул Аэрис. Это короткое слово прозвучало слишком веско, едва умещаясь в тесном пространстве уборной. Начало слишком многих немыслимых вероятностей.
Смертная, казалось, осознала это не хуже остальных. Икарус видел, как она набрала в лёгкие воздуха, словно перекатывая это слово на кончиках пальцев.
Её глаза встретились с глазами Икаруса через всю комнату. Потому что она ничего мне не сделала. Она не произнесла этого вслух, но эти слова отпечатались в каждом изумрудном всполохе её зрачков. У неё снова была идеальная возможность отнять чужую жизнь — и она ею не воспользовалась.
Потому что она не была тем кровожадным монстром, о котором без умолку твердил Рамафаэль. Во всяком случае, не всегда.
И уж точно не по отношению к тем, кто этого не заслуживал.
Мог ли он сказать то же самое о себе?
Словно сами боги прислушались к их безмолвию, Эмельда слабо шевельнулась. Из её груди вырвался сухой, лающий кашель — звук, резанувший по нервам Икаруса острым клинком, — прежде чем фея снова затихла.
Этот надсадный хрип выбил из груди Аэриса утробный, нечеловеческий всхлип.
Краем глаза Икарус заметил, как Малакай упёрся ладонью в стену, а вторую руку прижал к животу в жесте такого ошеломляющего облегчения, от которого перехватывало дыхание.
А сам Икарус… Земля под ногами, казалось, накренилась и поплыла.
Жива. Икарус вцепился в это слово, словно в канат, брошенный на дно бездонного кратера. Эмельда была жива — только потому, что смертная её спасла. Женщина, бесчисленное количество раз поклявшаяся стереть его в порошок, угрожавшая перерезать глотку каждой твари в этой преисподней, сохранила жизнь Эмельде. Жизнь его сестры.
Она могла бы сломать его этим. Уничтожить телом и душой. Это была идеальная, безупречная возможность выжечь его изнутри, разорвать на куски, как она так яростно жаждала, — но вместо этого она проявила милосердие. Простое человеческое сострадание.
Аэрис пополз по мокрому полу; кровавая пена и струи воды из душа мгновенно пропитали ткань его одежды. Икарус видел, как подобралась смертная, когда эфириал опустился на колени прямо перед ней. Заметил, как расширились её зрачки, когда её пальцы скользнули к бедру — словно в поисках отсутствующего оружия. Видел, как натянулась каждая связка в её теле, когда Аэрис бережно взял запястье Эмельды и прижался губами к тыльной стороне ладони.
— Спасибо… — Он поцеловал костяшки пальцев: — Спасибо тебе… — Затем каждый палец по очереди: — Я здесь, любовь моя. Я не знаю, что бы я сделал, если бы… — Он осёкся, захлебнувшись новым судорожным вздохом — слишком напуганный, чтобы произнести страшные слова вслух и дать им силу стать явью.
Аэрис бережно подхватил обмякшее тело Эмельды на руки и растворился в воздухе. И в ту секунду, когда он исчез, Икарус готов был поклясться: в глазах человеческой девчонки тоже заблестели слёзы.

Вы пропустили