Э. Т. Эмеральд «Под железным небом» Глава 43

Сорая осталась в уборной наедине с Икарусом, пока Аэрис уносил Эмельду фазовым переходом, а Малакай торопливо следовал за ними.
Таким она не видела его ещё никогда. Словно на её глазах плотный, туго смотанный клубок шерсти распускался в чужих руках. Она видела, как отчаянно он пытается уцепиться за иллюзию спокойствия и самообладания, но нити расползались слишком быстро, ускользая сквозь пальцы.
Он замер с закрытыми глазами перед зеркалом, и Сорая наблюдала, как его рука зарывается в волосы, а ноздри судорожно втягивают воздух на глубоком вдохе. Он повторял это снова и снова, и слова: «Дыши глубже, чтобы успокоить разум, дыши глубже — и всё будет хорошо» срывались с его губ молитвенным шёпотом.
Ей было тошно от того, как больно сжалось сердце при виде его слабости.
Враг. Он твой враг.
Он мгновенно подобрался, стоило ей сделать шаг к нему; позвоночник натянулся струной, словно от удара хлыста:
— Чего тебе надо?
«Увидеть, цел ли ты». Слова вертелись на самом кончике языка, готовые сорваться с губ. Сорая с трудом протолкнула их обратно вместе со странным комом в горле и смерила взглядом его напряжённую спину:
— Вид у тебя какой-то несобранный. Рассеянный. Подумала, грех не воспользоваться шансом: всадить тебе клинок под ребра со спины, пока ты ворон считаешь, так сказать.
Горький, надсадный смешок сорвался с губ Икаруса. Он потёр переносицу, но уголок рта едва заметно дрогнул:
— Меньшего я от тебя и не ждал, — произнёс он, пусть даже ядовитая сталь в голосе звучала слегка вымученно. — Какая глупость с моей стороны — надеяться, будто сама Богоубийца проявит милосердие и не станет бить по потерявшей бдительность добыче.
Хорошо. Эти взаимные колкости были привычными. Безопасными. Но ей необходимо было знать наверняка:
— У Эмельды Пагуба, верно?
Икарус поморщился, затем медленно и тяжело кивнул.
— Какая стадия?
— Запущенная. Она пьёт настои из трав, чтобы притупить симптомы, но они больше почти не помогают. Этот приступ был самым тяжелым за долгое время. — Он глубоко втянул воздух, затем ещё раз. — Я обещал Варене, что сберегу её. Я поклялся… блядь. — Его пальцы судорожно впились в волосы до побелевших костяшек. — Ей нельзя оставаться под землёй. Больше нельзя.
Мысли в голове Сораи неслись с бешеной скоростью. Она всегда считала всех дар’рак бездушными чудовищами. Но Эмельда… Она казалась доброй. Она не заслужила такой мучительной гибели. Должен же быть способ её спасти:
— А если надеть на неё шлем и поднять на поверхность? Можно ведь выходить ненадолго, короткими перебежками…
— Да пошла ты на хер, а? — оскалился Икарус, в ярости обнажив зубы. — Ты всерьёз думаешь, будто мы до этого не додумались?! Думаешь, мы не перепробовали всё, что только можно, лишь бы удержать её на этом свете?!
Сорая отшатнулась; ледяной холод в груди мгновенно сменился обжигающим пламенем:
— Пошёл ты сам! Тебе было паршиво, и я всего лишь пыталась помочь, самовлюблённый ты ублюдок! Почему ты вечно всё портишь?! Почему всякий раз, стоит мне подумать, что в тебе теплится хоть крупица человеческого, ты выкидываешь подобное дерьмо?! Почему тебе обязательно нужно быть такой безжалостной тварью?!
Стоило словам сорваться с губ, как Сорая пожалела о сказанном. Не потому, что лукавила, а из-за того, какую тьму они пробудили в нём.
— Захотела взглянуть на моих демонов? Что ж, будь по-твоему.
Он переместился фазовым скачком через всю комнату: у неё не осталось ни секунды на реакцию, прежде чем его пальцы впились в её скулы, ногтями сдирая кожу, и потащили за собой прямиком в его собственный разум.
Голову Сораи расколола чудовищная вспышка боли. Согнувшись пополам, она упёрлась ладонью в холодную стену, чтобы не рухнуть на пол.
Где Икарус?
Она моргнула, и перед глазами постепенно проступила винтовая лестница — не из камня или кирпича, а…
Позвоночник Сораи мгновенно одеревенел при виде золотых прожилок, покрывавших стены. Она знала эти ступени. Безошибочно узнала кровавый след на камне и те леденящие кровь вопли, доносившиеся из-за витражного окна справа откуда-то из неизведанных глубин внизу.
Это был День Вторжения.
Торопливые шаги перекрыли вой толпы, и Сорая вжалась спиной в кладку ровно в тот миг, когда маленький мальчик в чёрном боевом доспехе пулей пронёсся мимо неё вверх по лестнице.
Сорая ошеломлённо уставилась вслед ребёнку; сердце безумной птицей заколотилось в груди. Нет. Этого просто не может быть…
Она бросилась за ним следом: выше, выше, по спирали, пока они не вылетели к массивным стальным дверям.
Мальчик с силой толкнул створку и внезапно замер на пороге: носки его сапог застыли на самой границе тени. Сорая услышала его судорожный вдох, а в следующее мгновение он уже со всех ног бежал навстречу слепящему солнечному свету — впервые в своей жизни, несясь через руины тронного зала так, словно невидимый бич хлестал его по спине.
Он затормозил у самого края наблюдательной площадки, где семеро человек ждали эвакуации.
Сорая во все глаза глядела на мальчишку, приведшего её сюда; сердце гулко ударило в горло. Икарус. Все эти долгие годы назад на балконе был именно он.
Она обошла его сбоку, впервые увидев саму себя со стороны: длинное белое платье колыхалось на ветру, золотые косы туго оплетали череп, а голову венчала золотая корона с зазубренными пиками.
Она была до смерти напугана тогда, но ни единая жилка на лице не выдала этого страха. С винтовкой в руках, залитая лучами солнца, пробивавшимися сквозь опалы на короне, она выглядела смертоносной. Неумолимой. Алина, коронованная заново.
В тот день она не слышала его сбитого, панического дыхания. Не слышала, как бряцали тяжелые пластины его лат, когда он вскинул на неё руку, сотрясаясь от мелкой дрожи.
Сорая смотрела, как её детская копия поднимает взгляд на мальчика. А затем… медленно опускает дуло оружия.
Маленький Икарус прерывисто втянул воздух:
— Что ты делаешь? Ты же…
Тяжёлый, сотрясающий камень топот — и рослый воин грубо отшвырнул юного Икаруса в сторону.
Сорае не дали увидеть то, что последовало дальше. Металл растворился в чёрной кирпичной кладке; теплые лучи солнца и крики, о которых она мечтала бы забыть навсегда, сменились въевшейся в кости сырой стужей и такой гробовой тишиной, будто она провалилась сквозь дыру в мироздании.
Она очутилась в гостиной. Искусная люстра свисала с потолка: изогнутые полосы чёрного металла хищно расходились книзу, смутно напоминая паука, и кончик каждой суставчатой лапки венчал каплевидный рубин. В зале стояли лишь два дивана — каждый шириной на троих, — обращённые друг к другу перед массивным порталом камина, поглощавшим почти всю дальнюю стену.
Два длинношеих дракона, яростно рычащих друг на друга, были высечены в камне над очагом; их распахнутые пасти были вырезаны с таким мастерством, словно именно они выдыхали жизнь в то самое пламя, что бушевало в топке.
Она материализовалась подле Икаруса. Мальчик колотился в крупной дрожи всем телом, неотрывно глядя в огонь так, будто мечтал лишь об одном — броситься в это пламя с головой. Он был ещё совсем юн: от силы тринадцать лет, того же роста и телосложения, что и секунду назад на площадке. И в тех же самых латах. Без глухого железного шлема доспех смотрелся на нём нелепо: огромные шипастые наплечники были велики как минимум на пару размеров, а нагрудник, казалось, вот-вот утянет подростка на пол под своим неподъёмным весом.
Рамафаэль мерил залу шагами между диванами. Трое стражей молчаливо замерли у двустворчатых дверей за его спиной: Морана, Мортис и незнакомый воин дар’рак с длинными тёмно-зелёными волосами, заплетёнными в тугую косу на спине, и безобразным ожоговым рубцом, рассекавшим правую половину его лица почти до самой шеи.
А посреди комнаты с безупречным царственным изяществом стояла мать Икаруса — единственная живая преграда между её сыном и существом, которое молва считала древнее и могущественнее самих звёзд.
Она стояла абсолютно неподвижно в глухом чёрном платье с длинными рукавами; унизанные кольцами пальцы были чинно сложены перед собой, а золотые глаза неотрывно следили за каждым шагом Рамафаэля.
Задыхаясь от ярости, Древний ткнул в её сторону когтистым пальцем:
— Ты подвела меня сегодня! Ты утверждала, что осколок Арки будет спрятан в кресле-каталке Алины!
Мать Икаруса склонила голову; водопад волос перекатился через плечо подобно жидкому серебру:
— Мои извинения, Древний. Я видела, как королева лично отдала приказ своей гвардии закрепить его там.
— Так почему его там не оказалось?! — Этот голос… он звучал повсюду и нигде. Разом в воздухе комнаты и прямо внутри черепа Сораи. Реален он был или нет, она не смогла сдержать судорожного содрогания. — Всё сегодняшнее наступление строилось на твоих видениях! Ты утверждала, что именно твой щенок поставит точку в этой войне!
— Так и будет. — Невзирая на яд, клокотавший в словах Рамафаэля, лицо матери Икаруса оставалось спокойным, словно гладь свежезастывшего льда: — Я видела конец войны от его руки.
Когти Рамафаэля сжались в кулаки:
— Точно так же, как видела, что он принесёт мне кусок Арки сегодня?!
— Будущее не высечено в камне, Древний, — возразила мать. — Оно балансирует на самом острие клинка: капризное, переменчивое. Малейшее дуновение ветра способно качнуть чашу в любую сторону, но в одном я уверена неколебимо. Я видела, как солнца заходят и восходят вновь, раз за разом… рядом с ним. Мой сын — тот, кто положит конец всему этому.
Рамафаэль резко развернулся и с размаху полоснул когтистой лапой по её лицу:
— Твоим загадкам нет места в моём замке, ведьма! Ты клялась, что сегодня я получу триумф — и что твой мальчишка преподнесёт его мне на блюде!
На другом конце залы Икарус сжался. Жалобно, тонко всхлипнул.
И Рамафаэль услышал.
Резко крутанувшись на каблуках, он прошипел:
— Сюда. Быстро.
Чистейший, животный ужас полыхнул в глазах подростка. Прерывисто, с хрипом хватая ртом воздух, мальчик с надеждой посмотрел на угол комнаты, затем — на мать. Та протянула тонкую ладонь, побуждая подойти ближе:
— Всё в порядке, родной, — тихо проговорила она, ободряюще улыбаясь сыну, невзирая на ручейки крови, струившиеся из трёх свежих борозд на её щеке: — Всё будет именно так, как суждено.
Икарус несмело взялся за её ладонь и позволил увлечь себя через залу. Она встала прямо позади него, защитным кольцом обняв его плечи.
— Принцессы оставались на крыше? — Голос Рамафаэля полоснул лезвием, приставленным к горлу.
Икарус кивнул. Казалось, во всём его теле не осталось ни единой жилки, которая не билась бы в лихорадочной дрожи.
— Тогда почему ты не атаковал? Почему они не предстали передо мной?!
— Я пытался. Там была… девчонка с ними. Она…
Рамафаэль сомкнул когти на горле Икаруса и оторвал его от пола.
Сорая судорожно ахнула, прижав ладонь ко рту, ровно в тот миг, когда чудовищная, омерзительная сила волной затопила комнату, и Икарус истошно закричал. Его руки беспомощно метались в воздухе, ноги вслепую молотили по пустоте там, где секундой ранее была твердь пола.
— Пощадите, Древний! — задыхаясь от отчаяния, взмолилась мать Икаруса. — Это была ошибка! Он больше никогда её не совершит!
Рамафаэль пальцев не разжал:
— Он должен усвоить урок.
Запах палёного мяса ударил Сорае в нос. Её едва не вывернуло наизнанку. Ей хотелось зажмуриться, отвернуться, лишь бы не видеть и не слышать, как мальчик кричит, захлёбываясь собственной агонией…
Плеть из чистой тьмы с глухим свистом рассекла лицо Рамафаэля. Зашипев, он выпустил Икаруса, швырнув его на пол, и прижал ладонь к распоротой щеке; звериная ярость перекосила черты его лица, когда он проследил за истаявшими тенями обратно по плитам — к бледной руке матери Икаруса.
Двое фей, присутствия которых в зале Сорая прежде даже не заметила, вихрем метнулись вперёд: один сжимал в руке тяжёлый поварской нож, второй крутанул кистью, заставляя верхушки всех растений в покоях развернуться к Древнему.
Стражи Рамафаэля дернулись наперерез, прикрывая повелителя, но владыка лишь скользнул взглядом по первому нападавшему — и голова фея с оглушительным хлопком взорвалась, оросив стены и мебель дождём из крови и ошмётков плоти. Рамафаэль рассёк ладонью воздух: взметнувшаяся кровь на лету уплотнилась, застывая в рубиновое лезвие, которым он одним взмахом распластал второго защитника надвое.
Первобытный ужас сковал Сораю живым камнем. Она знала, что Рамафаэль сокрушительно могущественен, но увидеть это воочию… На какую победу вообще могло уповать восстание, если чудовище расправлялось с непокорными с такой пугающей, механической лёгкостью?
— Ты верно служила мне в былые времена, — холодно произнёс Рамафаэль, — но твоя полезность подошла к концу. — Он наставил когтистый палец на мать Икаруса: — Прощай, Серона.
Серона. Точь-в-точь как его драконица. Неужели это значило…
У самого камина Икарус издал сдавленный, надрывный всхлип. Он смотрел на мать в немом оцепенении, слёзы градом катились по детским щекам. Бледная кожа на его шее вздулась багровыми волдырями свежего ожога:
— Нет…
Золотые глаза женщины заблестели от влаги, но Серона улыбнулась сыну:
— Я люблю тебя, — едва слышно прошептала она. — Больше всего на свете.
И эта улыбка не дрогнула даже тогда, когда Рамафаэль полоснул рукой по воздуху, начисто перерезая ей горло.
Воспоминание снова поплыло, искривляясь; стены потемнели и выгнулись внутрь себя под какофонию далёких воплей. Когда они выровнялись, Сорая всё ещё стояла в той же гостиной, но на комнату опустилась такая внезапная, мёртвая тишина, что кровь застыла в её жилах.
Нахмурившись, она медленно обернулась, выискивая глазами Икаруса у камина…
О боги.
Мальчик сидел на полу, сжимая в объятиях то, что осталось от тела его матери.
Останки Сероны были разбросаны по всей зале. Ступня у самого порога. Палец на одном из диванов. Обрубок ноги, качающийся на люстре.
Мерзкий, скрипучий смешок заставил Сораю резко обернуться: Мортис, Морана и тот самый зеленоволосый воин дар’рак неторопливо следовали за Рамафаэлем к выходу из гостиной. Все четверо были с головы до пят заляпаны кровью. Проходя мимо, зеленоволосый свернул с пути, нарочно сделав крюк вокруг диванов лишь затем, чтобы задеть плечом сотрясающегося от рыданий мальчика на полу, наклониться к самому его уху и рявкнуть:
— Бу!
Икарус дёрнулся, едва не выронив окровавленный свёрток из рук. Он глядел вслед уходящему с немыми слезами, струившимися по лицу, и его нижняя губа мелко дрожала.
Сорая тоже буравила взглядом спину ублюдка, впервые в жизни всем сердцем желая, чтобы хотя бы один дар’рак пережил все эти годы войны — исключительно ради того, чтобы она смогла лично раскроить ему череп своим кастетом.
Когда шаги затихли, Сорая опустилась на колени рядом с Икарусом; спазм перехватил горло при виде изувеченной женщины в его объятиях.
Рассудком Сорая понимала: скорее всего, именно эфириальская кровь Сероны — куда более живучая, чем у любой другой расы в этих глубинах, — всё ещё поддерживала угасающее дыхание. Но глядя на неё, видя, как эти останки смотрят снизу вверх в лицо рыдающего сына, как слабая улыбка теплится на бескровных губах вопреки всему сотворённому с ней аду, она не могла заглушить тихий голос в голове, шептавший: дело вовсе не в крови. В чём-то неизмеримо более древнем, чем ворделлианцы, дар’рак и каждая холодная звезда по ту сторону Железного неба.
Чистая любовь — ярче, чем свет любого из солнц, — полыхала на изуродованном лице Сероны.
— Тсс-с, всё хорошо, — дрожащими пальцами она подняла иссохшую руку, стирая слёзы с его щёк. — Не п-плачь… Мой час… настал.
— Нет, — всхлипывал Икарус, задыхаясь от слёз. — Не говори так! Я… я всё исправлю! — Он вскинул голову, и Сорая оказалась бессильна перед острой волной боли, пронзившей её собственную грудь при виде этого детского лица, искажённого нечеловеческой мукой: — Мы позовём лекаря, мы…
— Слишком… поздно для этого, — пальцы Сероны легли на его скулу. Она попыталась повернуть его лицо к себе, но он сопротивлялся, зажмурившись изо всех сил — словно с него заживо сдирали кожу слой за слоем: — Не станем… тратить то немногое… что осталось. Посмотри… на меня.
Он упрямо мотал головой, и когда сухой хриплый кашель сотряс обрубок тела Сероны, мальчик вздрогнул всем существом, будто удар пришёлся по нему самому.
— Икарус… милый… Дай мне взглянуть на тебя… в последний раз, — сдавленно выдавила она. Голос истончился до хрипа. Конец был близок. — Пожалуйста.
Это последнее слово словно сломало что-то внутри него. Задушенный рык, который он так отчаянно пытался запереть в себе, вырвался наружу; и когда пальцы матери снова потянули его за подбородок, он больше не противился. Позволил повернуть своё лицо, давая ей увидеть всю бездну терзавшего его отчаяния.
Серона закашлялась; в её груди клокотало и щёлкало при каждой попытке втянуть воздух, но она продолжала улыбаться, продолжала смотреть на сына — без сомнения, впечатывая каждую чёрточку его лица в память перед переходом за грань, словно это было единственное сокровище, которое она желала забрать с собой.
— Я люблю тебя, — успела выдохнуть она за миг до того, как новая предсмертная судорога свела её тело. Когда приступ отпустил, тёмная капля крови набухла у неё под носом: — Ты совершишь… великие дела. Т-ты выведешь… наш народ… отсюда… станешь тем, ради кого… никто больше… не останется заперт во тьме… Я… видела это… И я прошла бы через всё это снова, каждую секунду… ради тебя, мой мальчик.
Приглушённый всхлип донёсся из тёмного угла комнаты: в потайном дверном проёме жались трое детей. Двое мальчишек — один темнокожий, с золотыми глазами, тлевшими жаром кузнечного горна, второй с короткими чёрными кудрями — и маленькая фея с самыми прекрасными волосами цвета розового золота, каких Сорае никогда не доводилось видеть. Все трое беззвучно заходились слезами.
Перед ними живым щитом замерла ещё одна девочка, широко расправив четыре тонких стрекозиных крыла. Она была выше остальных детей, с огромными глазами цвета бездонного океана и длинными волосами столь глубокого синего оттенка, что те казались почти чёрными.
Варена. Погибшая сестра.
Когда девочка шагнула вперёд, юный Малакай попытался поймать её за запястье — его медовые глаза заблестели серебром непролитых слёз, — но маленькая Эмельда удержала его за плечо, другой рукой так отчаянно вцепившись в шею Голлы, что оставалось лишь диву даваться, как голова голема не оторвалась от туловища.
Варена опустилась на колени подле Икаруса. Она не проронила ни звука — лишь обняла его за плечи и крепко прижала к себе. Она держала его, пока Серона делала свой последний прерывистый вдох. Укрыла его своими прекрасными тёмно-синими крыльями, словно спасительным коконом, когда из груди Икаруса вырвался надсадный, звериный вопль.
Варена осталась с ним до самого конца. Разделила эти вопли. Эти рыдания. Не размыкала объятий, пока кровь его матери медленно пропитывала подол её платья и кончик перепончатого крыла.
— Никогда больше, — она поцеловала его в макушку. — Теперь всё держится на нас. Мы больше никогда не позволим этому повториться. Мы с тобой защитим остальных. Обещай мне.
Икарус не мог перестать задыхаться от рыданий, но его голова опустилась в тяжёлом, согласном кивке.
Когда стены уборной снова проступили из мрака, Сорая могла лишь ошеломлённо смотреть на взрослого Икаруса.
— Теперь ты понимаешь? — Его голос звучал сорванно и сипло. — Моя мать была его самой доверенной Провидицей. Она направляла каждый его шаг с тех пор, как сама была ребёнком! Всё, что она когда-либо предсказывала, сбывалось в точности — вплоть до той самой минуты, когда Алина испустила последний вздох и раскололась твердь Разломов. И всё же она совершила одну-единственную ошибку. — Он вскинул указательный палец, и ярость заставила расплавленное золото в его глазу бешено пульсировать: — Одно, сука, неверное видение — обо мне, — и он выпотрошил её прямо на моих глазах! Я служу ему лишь потому, что иначе он казнит каждого из нас — если Пагуба не сделает эту работу за него раньше. Она уже забрала моего отца, теперь медленно пожирает Эмельду… и одному небу известно, сколько ей осталось, прежде чем её лёгкие обратятся в камень! Мы уже потеряли Варену, и я больше не… — Он сглотнул, желваки каменно натянулись: — Я служу ему, потому что мы все медленно сдыхаем здесь, внизу! И это дерьмо не прекратится до тех пор, пока мы не соберём Арку воедино и не заставим её дать нам возможность дышать вашим воздухом! Эмельда. Малакай. Аэрис. Голла. Серона. Они — всё, что у меня осталось на этом свете. И я не позволю отнять у меня ни единую душу, смертная. Я не позволю!
Он перехватил её запястья и с силой прижал её ладони к своему горлу, заставляя пальцы сомкнуться на трахее так крепко, что она буквально душила его:
— Ну давай же! Продолжай трепаться о том, как хладнокровно прикончишь меня, когда выберешься отсюда! Потому что я клянусь тебе: пока они дышат, пока мне есть ради кого драться, ты меня никогда не убьёшь! Я буду стоять насмерть, отвечая на каждый твой удар — чего бы мне это ни стоило! Я с радостью стану исчадием ада в твоей сказке и в историях всех остальных, если только это сохранит им жизнь!
И плевать на то, что вспыхнуло между нами. Он не произнёс этого вслух, но эти слова незримо повисли в воздухе, раскачиваясь между их лицами натянутой удавкой, готовой захлестнуть шею любого из них, сделай они шаг навстречу.
Сорая застыла, не в силах шелохнуться. Икарус стоял вплотную. Её пальцы смыкались на его горле: оборвать его жизнь прямо сейчас было проще простого — напряги она пару мышц, и с ним будет покончено навеки.
Она должна была это сделать.
Но не смогла.
Потому что перед её глазами стоял вовсе не Демон. Не безжалостный мясник, вырезавший тысячи людей и сжигавший дотла целые города без тени раскаяния.
Это был Икарус. Тот самый испуганный мальчишка, который в День Вторжения замер в нерешительности на эвакуационной площадке, хотя мог бы прикончить её и всю её семью одним взмахом руки. Мужчина, который пожертвовал всем, продавал душу снова и снова — лишь бы уберечь тех, кого любил. И поступить так с ним она не могла. Не станет.
Сорая тоже совершала чудовищные вещи ради защиты близких. Она убивала и лгала. Вытесала из собственного естества столько кусков в угоду оружию, что порой сама с изумлением смотрела на свои кисти, ожидая увидеть на концах предплечий воронёную сталь пистолета или окровавленный клинок.
Икарус делал то, что был должен, ради спасения тех, кем дорожил, — и она поступала точно так же. Это не стирало ни одного из сотворённых им зверств. Не смывало кровь с его рук — но впервые в жизни она его поняла. Увидела, что он убивал и кромсал не ради забавы, а потому, что не имел иного выбора.
Они были бесконечно чужими по крови и воспитанию, стояли по разные стороны фронта и смотрели в противоположные стороны, но оказались куда более похожими, чем она когда-либо могла вообразить.
Быть может, у неё и впрямь было слишком мягкое сердце, как вечно твердила Норин, а может, она просто воевала так долго и пролила столько крови, что хотя бы однажды — всего лишь один-единственный раз — не пожелала стать для кого-то источником боли. Сорая не знала наверняка, но её ладони сами скользнули вверх, коснувшись его щёк. Она подалась вперёд — знакомый запах пепла и тлеющих углей окутал её с головой — и запечатлела короткий поцелуй на его скуле.
— Это ещё за что? — спросил Икарус, когда она отстранилась.
— Показалось, тебе это нужно.
Икарус неотрывно смотрел на неё; его взгляд растерянно метался между её зрачками:
— Это значит, ты больше не собираешься меня убивать?
— Собираюсь, но теперь куда сложнее фантазировать о том, как я всаживаю тебе клинок в сердце, когда я собственными глазами увидела причину, почему оно так безнадёжно разбито.
Она опустила руки и повернулась, чтобы уйти…
Икарус перехватил её запястье, осторожно потянув назад и заставляя снова встать лицом к лицу.
Его ладонь плавно скользнула вверх по её руке и легла на шею; подушечка большого пальца очертила линию челюсти, пока он вглядывался в её черты, словно выискивая разгадку:
— Ты оказалась совсем не такой, какой я тебя представлял.
— Ты тоже.
Его взгляд опустился к её губам. Сорая ответила тем же, подавив невольную дрожь, когда его пальцы сильнее сжались на её подбородке, удерживая на месте…
Оглушительный треск разорвал тишину Иллиека. Земля под ногами заходила ходуном: склянки с мылом и настойками в нишах у душа с грохотом полетели на каменный пол. Сорая неминуемо последовала бы за ними, не притяни её Икарус вплотную к своей груди ровно за секунду до того, как толчки утихли и снизу донеслись первые торжествующие вопли.
Они выбежали на балкон; сердце Сораи оборвалось и ухнуло в желудок при виде распахнутых настежь ворот Астро-Храма, куда десятками хлынули феи и дар’рак.
Дыхание перехватило. Враг прорвался внутрь. Они заберут осколок Арки, и когда это произойдёт, Рамафаэлю останется отыскать всего один.
Однако ликующие крики внизу внезапно сменились растерянным, глухим ропотом. Икарус нахмурился, вглядываясь в распахнутые двери святилища:
— Что-то не так.
Людской поток развернулся вспять: вместо того чтобы штурмовать залы, феи в панике бросились прочь из храма:
— Там никого нет! — донёсся с земли чей-то истошный крик.
— Внутри одежда и свежие припасы, но людей нет!
Даже с учётом всей мощи защитных систем Астро-Храма Норин ни за что на свете не оставила бы фрагмент Арки без охраны. По боевому уставу на посту обязаны были непрерывно дежурить как минимум десять бойцов. Куда они подевались?
Вспышка ослепительного, первозданного Света пронеслась над площадью подобно падающей звезде, начисто прошив грудь одной из выскочивших из храма фей.
Все головы синхронно повернулись к источнику выстрела: в зеве одной из самых просторных нор внизу возвышался ворделлианский солдат в окружении трёх тронутых ржавчиной «Стражей». На бронеплитах каждого исполина красовалась размашистая надпись: «ПЛАМЕННЫЙ МЕЧ», выведенная рядом с эмблемой восходящего солнца.
Рядом с ней Икарус жутко, неестественно застыл. Оскалив зубы, он железной хваткой вцепился в её предплечье и прошипел:
— Как ты это провернула?! Подала сигнал бедствия? Оставила маячок?!
— Я понятия не имею, о чём ты говоришь!
— Тогда откуда твои дружки проведали, что всю технику с кладбища перебросили в пещеры прямо под нами?!
Осколки мозаики в голове Сораи со щелчком встали на свои места. И пока она смотрела, как первые шеренги бойцов лавиной выплёскиваются из подземного зева — каждый с оружием, заряженным чистейшим Светом, извергающим смертоносные лучи по нападавшим феям и дар’рак, — всё обрело смысл.
Ей с самого начала казалось диким, что мать спрятала осколок Арки в Астро-Храме. Что после долгих лет тотальной экономии каждой крупицы Света она спустила колоссальные резервы на запитку здания, когда в их распоряжении имелись куда более надёжные укрытия.
Потому что никакого осколка Арки внутри никогда не было.
Всё это святилище служило лишь отвлекающим манёвром — приманкой, чтобы скрытно провести ударную группу людей в самое сердце Иллиека. И пока феи и дар’рак ломали зубы об обшивку храма, бойцы проникли в пещеры нижнего яруса, чтобы вернуть себе весь украденный Свет до последней капли.

Вы пропустили