Холли Рене «Проклятый луной» Глава 9

Рун
Я проходил туннелями от морских пещер к нижнему кварталу Нерате тысячу раз, но сегодня воздух давил на кожу с тяжестью, которой мне прежде не доводилось испытывать. Голос моря всегда был моим правом по рождению — и в его ласковом шепоте, и в громоподобной ярости, — но сегодня каждая волна разбивалась о берег со сбитым, надрывным ритмом, от которого раскалывалась голова.
Проклятие жило во мне всегда, тихо шепча под кожей, но теперь оно въелось в самый костный мозг.
Уровень воды вдоль набережной полностью проглотил нижние ступени и теперь жадно лизал третий ярус — туда, где торговцы прежде выкладывали утренний улов. Соляные обереги, врезанные в дверные косяки каждой лавки и каждого дома, шли трещинами, а защитные знаки истаяли и истончились от непосильной нагрузки.
Когда мы проходили мимо, рыбак перевалил свою сеть через морскую стену: в ячеях запутался лишь один мертвый луциан, больше не было ничего. Мужчина сплюнул под ноги и процедил глухое ругательство в адрес океана. При виде меня спина его мгновенно закаменела, пальцы взметнулись ко лбу в охранительном знаке, а губы зашевелились в беззвучных молитвах, слышать которые мне не полагалось.
Мы попытались незаметно проскользнуть сквозь рыночные ряды и узкие проулки, но Нерате принадлежал приливам, а приливы шептали мое имя каждому, мимо кого мы проходили. Разговоры обрывались на полуслове при нашем приближении, глаза провожали нас из дверных проемов и окон, и один за другим жители склоняли головы, прижимая дрожащие пальцы к переносице.
Их страх и их надежда приковывали меня к долгу крепче, чем когда-либо могла моя собственная кровь.
Мы с Раденом одновременно замедлили шаг, поравнявшись со святилищем нашей матери. Живые цветы сплошным ковром устилали каменный постамент под ее высеченным из камня изваянием. Море цветочных лепестков — оно станет лишь глубже по мере приближения Лунного прилива. Преданность народа к ней не угасла даже спустя долгие годы после ее гибели.
Они боялись моего отца, но искренне и нежно любили мою мать — и до сих пор оплакивали ее уход.
Я прижал кончики пальцев к губам, а затем коснулся ими холодного камня ее протянутой ладони. Шедший рядом Раден остановился и повторил этот жест.
Его пальцы задержались на камне на мгновение дольше моих, а взгляд замер на высеченных чертах ее лица. Едва заметно, почти невидимо качнув головой, он отвел глаза и вновь зашагал рядом со мной.
— Видел линию воды? — желваки дернулись на его челюсти, когда он кивнул на подступавшую гладь.
— Видел, — отозвался я, убирая волосы со лба.
Разумеется, я видел. Будто я мог не заметить это медленное вторжение океана, его обещание сожрать целиком все то, что я был обязан защитить.
— В северном проливе уровень растет. Мосты уйдут под воду через считаные дни, и внешние острова окажутся отрезаны. — Раден сжал кулак у бедра. — Наши люди укрепляют морские стены каждым оберегом, какой только способны сплести, но…
— Чары не выдерживают, — закончил я за него.
— Да, — бросил он сухо. — Без твоей силы они рухнут. Даже Хейзену это не под силу сдержать.
Это была горькая правда. Мне удавалось удерживать королевство против поднимающейся стихии, но каждый раз, когда я давал отпор приливу, эта сила выедала меня изнутри до пустоты. Потом часами горели легкие, мышцы сводило судорогами от истощения, а наваливавшаяся следом головная боль на несколько дней лишала зрения. Море взимало плату собственной плотью, и с каждой новой попыткой цена становилась все непомернее.
— Он вернулся, — прошептала какая-то женщина, мимо которой мы проходили. Она прижала огрубевшие ладони к груди, и мне стоило огромных трудов не отвести взгляд. — Новая королева взойдет на трон, и воды вновь обретут покой.
Именно надежда в ее словах выворачивала мне душу. Словно стоило мне лишь привезти эту девчонку сюда, и море тут же смиренно замолчит. Но то, о чем они истово молились, будет стоить ей всего.
Память о ее голосе скрутилась тугим узлом в животе. Луиза Селара Фенра. Она стояла передо мной и потребовала, чтобы я видел именно ее. Не проклятие, не искупительную жертву — ее саму. И клянусь богами, я не смог отвести глаз.
Я готов был поклясться, что привкус ее имени до сих пор не сошел с моих губ — сладкий, невозможный, въевшийся намертво.
Голос Радена рядом зазвучал тише:
— Лунный прилив утихомирит их страхи. Это даст им опору, пока поднимается вода.
— Значит, я сыграю свою роль, — ответил я и почувствовал, как его взгляд впился в мое лицо в поисках трещин на броне моей решимости.
— От совета Брисвена никаких вестей. — Его голос упал до едва слышного шепота. — Но один из их кораблей был замечен за кручами два дня назад.
— Они наблюдают, — бросил я с коротким кивком.
Уголок его рта дернулся:
— А когда было иначе?
— Что с Ашарином?
Его заминка сказала мне больше любых слов.
— В проливе стало куда беспокойнее с тех пор, как мы отплыли. Они ведут дозоры и выжидают малейшего признака того, что здесь творится. Они чуют кровь в воде.
— И они не ошибаются, — отозвался я; мой голос оставался ровным, точно гладь прилива перед надвигающейся бурей.
Мы замерли на краю пирса, за пределами морской стены: вода казалась такой безмятежной, бескрайней. Но я нутром чувствовал, что именно копошится под этой обманчивой пеленой. Проклятие тянуло за собой, точно размеренный стук сердца. Это была не просто магия. Оно было живым и голодным. Оно жаждало разнести в щепки оборону Нерате, утянуть весь наш мир на дно глубочайшей океанской впадины, пока от нас не останется ровным счетом ничего. И бывали мгновения — куда чаще, чем мне хотелось бы признавать, — когда я почти желал этой участи.
Когда мне хотелось, чтобы Айсу уничтожила все в тот самый миг, как горе помутило ее разум, вместо того чтобы взваливать на наши плечи это жестокое бремя, передаваемое из века в век. Наследство безутешной скорби, текущее в нашей крови подобно медленному яду. Богиня хотела, чтобы мы несли ее боль вечно, чтобы чувствовали, как она пульсирует под кожей каждого нового поколения, — и да помогут нам боги, мы несли.
Я уже видел, как одна королева Нерате угасала на моих глазах, и я был бессилен спасти ее. Я не повторю эту ошибку дважды. На этот раз я буду держать дистанцию. На этот раз я не забуду, чего стоит любовь.
В последний раз, когда я видел мать живой, она стояла у самой кромки прибоя за дворцом — босая в пене волн, в изодранной ночной сорочке, трепетавшей на ветру. Она обернулась ко мне, и на один замерший удар сердца ее взгляд был ясным. Это были ее прежние глаза — такие, какими они оставались до того, как море начало нашептывать ей свои безумные речи. «Рун», — произнесла она с такой нежностью, словно мое имя было бесценным сокровищем, которое она нашла после долгих лет отчаяния. Ее пальцы дрожаще потянулись ко мне: «Мальчик мой…»
Я бросился к ней, обезумев от страха, но она уже уходила прочь: каждый шаг утягивал ее все глубже в пену прибоя. В ту ночь прилив в Нерате ярился так, как никогда в жизни. Он выбивал двери из петель, выжимал соль сквозь толщу каменных стен и заставлял весь дворец ходить ходуном, грозя расколоться под его чудовищной тяжестью. Я проснулся от пения матери — звука, от которого разрывало грудь от боли, — и не смог сделать ничего, кроме как пойти на этот зов: босиком, обезумевший от ужаса, вниз по ступеням и прямо на песок.
Она продолжала идти вперед, не обращая внимания на корону, запутавшуюся в ее волосах. Я срывал горло в крике, зовя ее, и она оглянулась лишь на долю секунды — улыбнувшись мне так, будто хотела запомнить мое лицо навек.
«Море помнит то, что мы забываем», — прошептала она ласково, точно колыбельную.
Она шагнула глубже, пока пучина не поглотила ее без остатка; корона стала последним, что скрылось под волнами, а я несся следом за ней — с легкими, горящими от холода, скорби и того леденящего ужаса, который не отпускает тебя до самой смерти. Я бежал прямо в бушующие волны как безумец, позволяя придонному течению утянуть себя на глубину. Мне было плевать. Я бы позволил морю утопить и меня, если бы это дало возможность остаться с ней. Но море не идет на сделки — даже с королевским сыном.
И оно отказывалось от любых сделок со мной все эти годы, сколько бы ночей я ни входил в его ледяные глубины с горлом, сорванным мольбами, и с руками, протянутыми в знак покорности.
Раден толкнул меня плечом:
— Ты вообще меня слушаешь?
Я моргнул, наткнувшись на внимательный, изучающий взгляд брата.
— Что?
Приливные метки Радена замерцали на его костяшках:
— Эта девчонка, — процедил он сдавленным голосом. — Я никогда прежде не видел, чтобы болото так бесновалось. Я никогда не видел, чтобы утопленницы…
— Я знаю. — Я тяжело кивнул.
За все годы, что я нес на себе это проклятие, я ни разу не чувствовал в нем столь первобытного, всепожирающего голода.
— Что это значит? — Его глаза выискивали в моих хоть каплю уверенности, которую я не мог ему дать.
Годами я рыл землю в поисках спасения от этого рока, отчаянно стремясь к тому, чтобы ни одна женщина больше не повторила судьбу моей матери. Я корпел над истлевшими свитками, пока зрение не застилала слепая пелена, и шептал слова на забытых наречиях в глухой ночи. Я до последней черты изучил пророчество, изреченное еще в те времена, когда первая смертная королева выносила наследника Неомы, но ни строчки из него не обретало смысла. Все это было пустотой.
Голос Радена зазвучал еще тише:
— Зеркальнорождённые…
При этом слове лазурный свет полыхнул под моей кожей: приливные метки обожгли плоть, точно огненные русла.
— Неужели это она? — спросил он.
— Я не знаю, кто она такая, — признался я.
Но я почувствовал ее задолго до того, как увидел воочию. Я не смог бы сказать этого вслух — даже Радену, — но правда обожгла меня в то самое мгновение, когда наш корабль рассек пелену тумана у бухты Уэстмира. В костях этого мира всегда вибрировал глухой шепот — предостережение, неутолимый голод, — но это было нечто совсем иное. Смертные в ее деревне ни черта не смыслили в магии, но я мог начертить точную карту присутствия Луизы Фенры с той самой секунды, как ее берег показался на горизонте. Она двигалась подобно стихийному течению — необузданная, дикая, обнаженная в своей силе, — и море внутри меня отзывалось на каждый ее всплеск.
А когда я увидел ее привязанной к позорному столбу — с кожей, пылающей от соляных узоров, и запястьями, стертыми в кровь, — во мне не осталось ничего, кроме всепоглощающей ярости. Она кипела в груди раскаленным металлом, и желание сжечь всю эту убогую деревню дотла и вырвать девчонку из этой грязи голыми руками было неодолимым.
Они выстроили передо мной шеренгу девиц, надеясь, что каждая станет очередной жертвой на алтаре моего милосердия. Но когда я увидел ее… великие боги, когда я увидел ее, проклятие под моей кожей замолкло впервые в моей жизни.
Выбора не существовало вовсе.
Только она.
И завтра я обреку ее на ту же участь, что сгубила мою мать.

Вы пропустили