Холли Рене «Проклятый луной» Глава 10
Лу
Я стояла на террасе, щурясь от утреннего света, озарившего далекие острова. Соляная вуаль лежала скомканной на постели там, где я ее оставила, и без ее покрова между мной и этим краем мир обрушился на меня неистовым буйством красок. Море расстилалось повсюду — искрящееся и опасное; каждая поверхность ловила рассветные лучи так, словно была рождена лишь для того, чтобы утонуть в этом сиянии.
Даже вода между островами казалась живой: лазурные жилы прорезали сушу, оплетая всё вокруг.
Я провела пальцами по запястью и опустила взгляд туда, где следы от веревок должны были оставить саднящие багровые борозды. Не уцелело ни единого следа. Дворцовые целители позаботились об этом прошлой ночью, стерев своей чуждой магией даже след от когтей сирены. Мой большой палец снова и снова возвращался к этому участку кожи — теперь гладкой и безупречной, — пытаясь нащупать то, чего там больше не было. Но стоило коснуться руки, как по телу прокатывал озноб. Казалось, целители отняли нечто глубоко сокровенное без моего позволения — будто вырезали воспоминание, о потере которого я даже не успела погоревать.
В дверь трижды резко постучали, и сердце подскочило к самому горлу.
Голос Каэли прорезал дерево:
— Это Каэли. Ты проснулась?
Я облизала пересохшие губы; сердце бешено колотилось, пока я пятерней приглаживала волосы. Я не видела Каэли со вчерашнего дня, когда она оставила меня в этой комнате. Я вообще никого не видела, кроме лекарей и служанок, явившихся омыть меня и подать ужин. Они кружили вокруг с заученной покорностью, раскладывая одежды, которых я не выбирала, и поднося блюда, о которых я не просила. От их выверенных, вкрадчивых прикосновений по коже бежали мурашки.
— Да, войди, — отозвалась я, не отрывая взгляда от далекого горизонта, пока петли за спиной натужно скрипели.
Каэли вошла в покои, и звук дерева, скользнувшего по камню, гулко разнесся по комнате, когда дверь закрылась. Она вышла на террасу, и солнечный свет запутался в ее медных прядях. Ее взгляд медленно скользнул по мне с ног до головы: сначала задержался на босых ступнях, упиравшихся в холодные плиты, затем поднялся к бедру, где я подобрала лишнюю ткань подола и связала ее в небрежный узел. На ее лице читалось осуждение, но в нем не было жестокости. Лишь настороженная сдержанность.
Каэли прислонилась спиной к балюстраде, поворачиваясь ко мне:
— Как прошла ночь?
— Беспокойно, — ответила я, пока пальцы все еще оглаживали фантомные следы на запястье.
Она кивнула и скрестила руки на груди:
— Ты готова к сегодняшнему дню?
Мой позвоночник одеревенел, и резкий, злой смешок вырвался наружу прежде, чем я успела его сдержать:
— Готова? — я выплюнула это слово, заметив вспышку удивления в глазах Каэли. Я расправила плечи, позволяя солнцу обжигать кожу, и даже не попыталась скрыть саднящую горечь в голосе: — Скажи на милость, как вообще можно быть к такому готовой? Ты ждешь, что я буду послушно улыбаться и кланяться, изображая милую жертвенную овечку, лишь бы твое королевство вдоволь поглазело, как я пойду ко дну?
Желвак дернулся на челюсти Каэли, но ни одна из нас не отвела взгляда. Она всматривалась в меня столь долго, что мне стало не по себе: не видит ли она насквозь каждую уродливую мысль, которую я пыталась похоронить, каждую крупицу ярости и паники, что я давила в себе с той самой секунды, как очнулась здесь?
Я вздернула подбородок, расправив плечи, хоть пульс и колотился в горле бешеным набатом:
— Если уж вы хотите, чтобы я сдохла за Нерате, то позвольте хотя бы увидеть, за что именно я отдаю жизнь. Настоящий город. Живых людей. А не только эти вылизанные стены и слуг, которые боятся поднять на меня глаза.
Она замешкалась; сомнение мелькнуло в ее зрачках:
— Это невозможно. Сегодня — Лунный прилив. Сегодня свадьба…
— А еще сегодня мой день рождения.
Взгляд, которым одарила меня Каэли, был достаточно острым, чтобы вспороть кожу до крови. Я позволила тишине повиснуть между нами, пока пульс оглушительно гремел в ушах.
— Ты родилась в Лунный прилив? — спросила она с неприкрытым недоверием в голосе.
Я кивнула, и от того, как мелко задрожали ее пальцы на перилах, ледяной ком скрутил мои внутренности.
— Ты уверена? — прошептала она с такой интонацией, словно умоляла меня сказать, что это ложь.
— Да, — отрезала я, не пытаясь смягчить горечь в словах. — И я, и моя сестра-близнец.
Каэли уставилась на меня так, будто увидела перед собой призрака — или нечто неизмеримо худшее.
— С днем рождения, Луиза, — еле слышно обронила она.
Эти простые слова застали меня врасплох, расколов внутреннюю броню, пока все обнаженное и уязвимое не выплеснулось наружу на всеобщее обозрение. Горло мгновенно перехватило спазмом. Я попыталась выдавить «спасибо», но звуки застряли где-то за стиснутыми зубами.
Взгляд Каэли метнулся к моим рукам, затем вновь к лицу:
— Ты правда хочешь увидеть город?
— Да. — Я с трудом сглотнула тяжелый ком в горле. — Пожалуйста.
— Ладно, — она коротко и резко кивнула, будто убеждая саму себя. — Обувайся, Луиза.
— Лу. Я предпочитаю Лу.
— Хорошо, Лу. — Она шагнула обратно в комнату, и я поспешила следом. — Времени у нас в обрез. Не забудь вуаль.
Я наспех натянула туфли, едва не споткнувшись второпях, схватила соляную вуаль и скрыла глаза. Стражники по обе стороны двери продолжали смотреть строго перед собой, но их плечи натянулись струнами, когда мы прошли мимо.
Каэли повела меня по галерее, залитой мягким рассеянным светом, игравшим вдоль стен. В известковый раствор были вмурованы затейливые узоры из раковин и осколков морского стекла, складывавшиеся в неведомые мне знаки и символы.
Стоило моим пальцам скользнуть по шероховатой стене, как Каэли поймала мой взгляд:
— Говорят, дворец не строили, а выманили прямо из толщи скал, — пояснила она, пока ее пальцы оглаживали спираль из ракушек. — В старых сказаниях говорится, что любовь Айсу и Неомы была столь безграничной, что море поднялось навстречу камню, а лунный свет омыл землю — и дворец пророс из их общей тоски. — Мы вышли в просторный атриум, где солнце щедро лилось сквозь стеклянный купол над головами. Каэли запрокинула лицо к свету: — Вот почему приливы пульсируют сквозь эти стены, и вот почему Богиня Света хранит нас даже сейчас.
Я откинула голову назад, позволяя лучам пробиться сквозь туманную дымку вуали. Солнечный свет омывал кожу, но если это и был взор Неомы, обращенный на меня, то он казался абсолютно пустым. Теплым снаружи, но мертвым и полым внутри.
Шаги Каэли гулко разносились впереди, пока она направлялась к винтовой лестнице:
— Сюда, — позвала она, уже начиная спуск.
Я шла за ней следом, спускаясь все глубже по спирали, пока каждый поворот уводил нас все дальше от дневного света. На самом дне коридор разделился на два рукава. Каэли без колебаний свернула влево, но стоило мне бросить взгляд в правый проход, как сердце споткнулось в груди.
Луиза.
Ноги замерли на полушаге. Я лишь на миг посмотрела в спину Каэли, прежде чем сапоги зашаркали по каменным плитам: тело само накренилось вправо, словно невидимые пальцы впились мне под ребра и потянули за собой. Коридор накренился, стены поплыли перед глазами, а на задней стенке глотки выступил едкий привкус соли.
— Не смей! — Пальцы Каэли железными клещами сомкнулись на моем предплечье, но было уже поздно.
Я попыталась стряхнуть ее руку, но хватка была несгибаемой:
— Что это за место?
— Храм Лунных Вод. — Ее взгляд метнулся куда-то за мое плечо, и тень неприкрытой тревоги пробежала по ее лицу. — Когда-то он был посвящен Айсу, но вход запечатан уже много лет.
— Айсу… — выдохнула я имя богини, и волна узнавания прокатилась под кожей — столь же знакомая и естественная, как стук собственного пульса.
Я рванулась навстречу, не обращая внимания на ногти Каэли, впившиеся в руку, пока тянулась к входу в святилище. Между каменными колоннами, изгибавшимися подобно застывшим волнам, высилась полузатопленная женская фигура, высеченная из белого мрамора. Казалось, каменная вода плещется вокруг ее талии, а мраморные волосы рассыпаются по обнаженным плечам. Ее глаза встретились с моими — темные самоцветы мерцали в бледном камне, — и чувство узнавания прошило меня насквозь, точно удар молнии. Ее лицо обожгло меня пугающей уверенностью: оно было знакомым, как собственное отражение, о котором я каким-то чудом забыла до этого часа.
Голос Каэли полоснул воздух подобно клинку:
— Лу, прекрати! Сюда запрещено входить!
Но моя рука все равно потянулась к изваянию богини, зависнув в считаных дюймах от гладкого камня. Воздух между нами задрожал невозможным теплом, облизавшим кончики пальцев и манившим ближе вопреки всем предостережениям Каэли.
— Ты чувствуешь это? — выдохнула я.
— Что чувствую? — Голос Каэли сорвался; пальцы на моей руке мелко задрожали, выдавая ее страх. — Я ничего не чувствую!
Мои пальцы наконец коснулись камня, оглаживая истертую надпись у основания статуи. Символы были чужими — плавные изгибы и линии на наречии, которого я не знала, — но сквозь них отчетливо сквозило священное благоговение:
— Здесь поклонялись ей.
— Да, — прошептала Каэли, испуганно переводя взгляд с меня на статую. — Даже сейчас, в безлунные ночи, наши люди выходят на берег и опускаются на колени с подношениями для богини-сирены. Они соскребают соляную корку со скал и чертят узоры над своими порогами — так, как их учили матери.
Так, как учила меня моя мать.
Хватка Каэли стала жестче, и она силой оттащила меня назад, разрывая прикосновение к камню:
— Они пойдут на все, лишь бы отвести ее гнев.
Кончики моих пальцев горели огнем в тех местах, где касались мрамора, и я была не в силах оторвать взгляд от этих драгоценных глаз, хранивших в себе века неизбывной скорби.
— Она не выглядит мстительной, — прошептала я сдавленным голосом; собственное горло перехватило от щемящего сочувствия. — Она выглядит сломленной.
Я не сводила глаз с этого прекрасного, скорбного изваяния, пока всё, что я так долго и отчаянно пыталась в себе похоронить, поднималось со дна души. Я могла кричать, могла бороться против Утопленного короля, когда он вырвал меня из дома и объявил своей собственностью, — но там для меня ничего не осталось.
Я была лишь сломленной девчонкой — в точности как та, что смотрела на меня из камня, — и я отказывалась позволить той деревне ломать меня дальше.
Я всегда принадлежала морю.
Быть может, старая повитуха не лгала, когда твердила, будто я вышла из утробы с океаном в легких вместо воздуха, а на моей коже уже тогда горела метка самой Айсу.
Пальцы сами нашли дорогу к ребрам, прижавшись сквозь ткань платья к скрытому родимому пятну.
И стоя там, ощущая дрожь в пальцах на собственных ребрах и не сводя глаз с застывшей в камне богини, я впервые ощутила эту упрямую, ноющую уверенность: я не была ошибкой природы, не была дурным знамением или чудовищем, рожденным для погребального костра.
Я принадлежала ей.
